В переплётах неонового света

      – Что ты делаешь? – мягко, как у неразумного ребенка спрашивает Тарталья. Он осмотрительно не подходит ближе, чем на пару метров, наблюдая издалека, чтобы не провоцировать и одновременно дать понять, что вреда он не причинит.       Эфир поднимает на него взгляд и хмурится. В угольно-черных склерах светятся две узкие желтые полоски-радужки, но осмысленность в глазах появляется отнюдь не сразу. Проходит мучительно долгие двадцать три секунды, прежде чем Эфир смаргивает и неуверенно склоняет голову к плечу, и этот жест, со стороны невинный, заставляет что-то под ребрами мучительно сжаться.       – Ежедневник, – хрипит Эфир, и его голос срывается на звериное рычание, и он снова моргает, на этот раз недоуменно, словно не понимает, что с ним происходит. – Тарталья… просил. Ведь пр-р-росил?       Никакого ежедневника Тарталья не просил, лишь ежедневно молился, чтобы Эфир пришел в норму. Однако обратного пути не существует: как только яд нимоно попадает в организм, избавиться от него не представляется возможным, пока носитель – будь то Мастер, шриэ, простой гражданский – окончательно не сойдет с ума. Процесс необратим, и зараженных убивают на месте, не оставляя и шанса не спасение, ведь спасения не существует – это непреложный общеизвестный факт.       На бедре Эфира, под штаниной и слоем бинтов чернеет уродливая бугристая рана, из которой сочится жуткий неоново-зеленый гной. Пока что он позволяет ее обрабатывать, пока что не бросается на людей с целью разодрать их на куски и все еще помнит имя Тартальи; хочется верить, что спасение есть, искать лекарство и не опускать руки, но…       Доктрина Купола гласит: от любого зараженного надо избавляться сразу же, не теряя ни мгновения.       Тарталья укрывает зараженного в своем доме и знает, что Эфира казнят моментально, а его в лучшем случае замучают до смерти и скормят труп собакам.       – Тарталья… Тарталья… – сдавленно рокочет Эфир и поднимает со стола непонятное нечто, склеенное из неровных, рваных листов бумаги, измазанное клеем и кое-как прошитое нитками. На краях алеют кровавые отпечатки вперемешку с неоновыми каплями, и от этого зрелища у Тартальи в горле встает ком. – Тебе. Те… бе…       Эфир с трудом говорит, не помнит, как его зовут, и постоянно выпадает из реальности, не ест и не пьет, подолгу таращась перед собой. Его увлекает лишь возможность что-то склеить и прошить: его главное хобби в прошлом остается таковым и в настоящем. Еще совсем недавно Эфир был одним из мастеров-переплетчиков, создавал настоящие шедевры, блокноты и ежедневники ли или полноценные книги, и искренне радовался творению своих рук.       Теперь перед Тартальей сидит самое настоящее чудовище, еще не осознавшее, что его предназначение – убивать людей, и ждет похвалы за проделанную работу. Это значит, что Тарталья окончательно провалился как Мастер и как человек – тоже, раз не сумел защитить единственного, кого по-настоящему любил.       – Спасибо большое, – тепло говорит Тарталья, улыбается, принимая из рук Эфира уродливое подобие ежедневника, и подсаживается рядом. Эфир скалится в ответ, бездумно покачивая головой, и с заострившихся клыков, не помещающихся в рот, капает мутная слюна. – Очень красиво. Буду туда записывать все-все-все, слышишь, Эфир?       – Тар-рта… – урчит в ответ Эфир, пустыми глазами таращась сквозь Тарталью, и шатается из стороны в сторону. Что-то хрустит в его теле, перестраивается и ломается, но ему все нипочем: шриэ и без того выносливые монстры, а яд нимоно окончательно превращает их в далеких от людского рода чудовищ.       – Скоро все закончится, мой свет, слышишь? – шепчет Тарталья, заглядывая в неоновые глаза, в которых нет ни единого проблеска мысли. – Все закончится. Больше не будет ни боли, ни войн с нимоно, ни бесконечных потерь.       Эфир с рокотанием накреняется в сторону, и Тарталья безбоязненно ловит его за шею, возвращается в сидячее положение, а затем прижимается лбом к мертвецки ледяному лбу. Он слышит тихое угрожающее потрескивание и прикрывает глаза.       Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что по шее Эфира пролегает угольно-черная рытвина – одна из десятков точно таких же.       – И мы снова встретимся, я тебе обещаю, – уверенно говорит он и улыбается, взъерошивая свалявшиеся сальные волосы на затылке Эфира. – Встретимся, слышишь?       – Тар… р-р… – отвечает Эфир. От него пахнет гнилью, кислотой и застарелой кровью.       Тарталья слегка отстраняется и делает неуловимый взмах.       Воздух рассекает смертоносный росчерк стали.