Глаза обманут, улыбка солжет

      Леша надеялся, что больше никогда не влюбится. После гибели Нахичевани-на-Дону он был уверен, что больше никогда и никого не сможет полюбить. Даже если и сможет, то просто не захочет. Не захочет любить кого-то, кроме нее, занимать мысли кем-то еще, помимо ее взгляда и голоса. Пусть что-то со временем и начало забываться, но ее улыбку он помнил безупречно. И ее последние слова помнил тоже до боли хорошо, против воли вспоминая их каждый год и шепча себе под нос, будто умалишенный. — Улыбнись, Лешенька. Всем проблемам в лицо улыбайся. Живи и улыбайся, а я всегда рядом буду.       Леша улыбался. Всю свою жизнь после этого момента только и делал, что улыбался, а потом оставался один и едва не кричал от сжирающего чувства безысходности. Он выполнял свое обещание, крича в пустоту квартиры, умоляя, чтобы его возлюбленная улыбнулась ему в ответ. А ответом был только завывающий в вентиляции ветер и шум собственной крови в голове. Леша закрывал уши, давил на них ладонями, а она все шумела и шумела, будто белый шум, сводила с ума. Он выполнял свое обещание, и со временем стал обвинять свою возлюбленную в обмане. Она обещала быть рядом, всегда, а она только у Леши в голове. Засела своим звонким смехом, будто червь, и медленно поедает мозг. А Леша все равно улыбался.       Леша улыбался войне. Великая Отечественная смыла все, будто песочный замок, не оставив ничего, кроме пустоты. Начисто, до последней песчинки вымыла все чувства, всю любовь, оставив Лешу будто сгнивать изнутри. А он все равно улыбался. Улыбался в лицо фашистам перед выстрелами, улыбался солдатам, улыбался своим горожанам, находясь в оккупации. Война вышвырнула из него все чувства, но обещание он не забыл.       С Одессой Леша впервые встретился в начале июня в сорок пятом году. Москва тогда собрал все города, побывавшие в оккупации, хвалил всех. А Женя совсем мальчиком казался, низкий и худой, с неровно обрезанной челкой и живыми голубыми глазами. Леша бы сказал, что слишком живыми. И улыбка у него была яркая и искренняя, будто война на нем никаких шрамов не оставила, хоть и лицо все пластырями заклеено, и руки перебинтованы. Леша улыбался и ему. А вечером снова кричал, смотря в зеркало. — Видишь? Я улыбаюсь, милая. Как и обещал, всему улыбаюсь!       Леша был уверен, что никогда не полюбит, и не любил вплоть до восемьдесят девятого года. Вторая встреча с Одессой началась с простреленной головы. Леша вновь ему улыбался. Челка отросла, прикрывая часть лица, в росте и плечах совсем немного прибавил, а голубые глаза все такие же живые, каждую искорку, каждую эмоцию в них прочитать можно. Все еще мальчишка, и снова с оружием в руке.       В девяносто первом Леша прекратил улыбаться по привычке и стал улыбаться по желанию. Он улыбался Дарену, Грише, Рахиму. А больше всего ему нравилось улыбаться Жене, и видеть, что ему улыбаются в ответ. Нравилось обнимать одной рукой острые плечи, нравилось ехать с Женей по полю, уведя у кого-то коней, и слушать восторженные комментарии, а под утро возвращаться обратно и заметать следы мелкого преступления. Нравилось, когда Женя стоял рядом и уверенно сжимал пистолет, нажимая на курок без единой заминки. Леша надеялся, что больше никогда не влюбится.       Он полюбил в девяносто третьем. Полюбил слишком живые голубые глаза и яркую улыбку. Нежно полюбил неожиданно низкий голос и запах кошенного сена и пороха, которым пропах Женя. Искренне полюбил тонкие запястья, еле заметные веснушки и даже эту челку. В девяносто третьем Леша нарушил данную самому себе клятву не влюбляться.       В девяносто пятом Леша надел Жене на палец золотое кольцо. Они не венчались, это было просто ребячество, соответствие прозвищам, но Леша в тот момент улыбался. И Женя улыбался тоже, рассматривая блестящий золотой обруч. В тот день, Леша помнит это просто замечательно, закат был особенно ярким. В тот день Леша в последний раз вспоминал Нахичевань-на-Дону.       В девяносто седьмом Леша позволил себе не улыбаться. Он улыбался слишком долго. Слезы лились сами собой, Леша не мог их объяснить, но Женя и не требовал. Трепетными, но немного судорожными касаниями стирал с его щек соленые камни и нежно смотрел своими живыми глазами, закапывая Лешу в себя лишь глубже. А сам улыбался самыми уголками губ, шептал что-то поддерживающее. И Леша влюблялся лишь сильнее. — Я рядом, Алеша. Завжди рядом. Плачь, сколько потрiбно.       В две тысячи пятнадцатом году Леша вновь поклялся себе, что больше не будет влюбляться. Теперь он знал, что Женя забудется. Через три, четыре, пять, может и десять столетий, но точно забудется. И живые глаза, и яркая улыбка, и неожиданно низкий голос – все это выветрится из памяти, будто через форточку. Леша больше не верил в эти фальшивые обещания быть всегда рядом. Лёша, держа на ладони два золотых кольца, больше не улыбался.