Эос

Сережа классный-классный-классный. Он охрененно умный, очень изобретательный, острый на язык, целеустремленный, талантливый… Олег искренне не понимал, за что Сережа не пользовался особой популярностью среди пацанов детдома. Хотя нет, понимал, конечно. Сережа ведь еще и очень красивый. Блин, он опять залип. Хотя как можно не залипать на такие гладкие, прямые, шелковые даже на вид медные волосы, на молочно-белую кожу с россыпью веснушек, на прозрачно-синие, такие яркие-яркие глаза, на трогательно торчащие из-за воротника широкой не по размеру футболки ключицы, на длинные пальцы художника, даже на острый, птичий, нос, он решительно не понимал. Сережа с таким увлечением говорил о художниках эпохи Возрождения, о Давидах и Аполлонах – так вот, Олег мог с уверенностью сказать, что сам Сережа был куда прекраснее любой статуи. Пацаны так не должны о пацанах думать. А Олег думал. Постоянно. До тесноты в штанах. От этого в груди холодело, а пальцы немели, потому что меньше всего на свете ему хотелось как-то Сережу задеть и обидеть, а, ну, хотеть лучшего друга… это ненормально. Он же не девчонка. Сережу и так постоянно дразнят то бабой, то пидором, хотя самым что ни есть пидором тут был как раз Олег, четкий пацан Олег, который пиздится за гаражами, пьет седьмую Балтику, носит косуху с металлическими наклепками и слушает «Арию». Именно Олег при виде неземной красоты друга начинал мяться, краснеть, морозиться, и понимал, что где-то очень жестко проебался. Ради Сережи хотелось делать глупости. Оборвать все цветы на клумбе – от этого себя с трудом удалось отговорить. Стащить из художественного магазина набор каких-то сангин и сепий, который стоил, как крыло от самолета, но при виде которого глаза у Сережи всегда загорались – вот тут бежать пришлось, как будто по пятам гналась вся свора ада, а то не избежать было привода в детскую комнату милиции. Бить морды всем тем подонкам, которые докапывались к Сереже – это Олег проделывал еще с сопливо-детского возраста с огромным удовольствием. Еще хотелось обниматься, целоваться, и… что дальше, он представлял себе смутно, ибо страшное слово «гей-порно» в лексиконе четкого пацана определенно значиться не должно, но хотелось. Очень хотелось. С Сережей. Но Сережа был нормальный, подобными глупостями не интересовался, весь погруженный в учебу, рисование и программирование, а даже если бы и начал, то наверняка нашел бы себе девчонку, такую же возвышенную, утонченную, которой не было бы скучно в театре и картинных галереях, в которые порой водили детдомовцев. Вот как та же Любаша из четырнадцатой, которая, как и Сережа, ходила в изостудию и по этому поводу часто с ним пересекалась. Еще и рыжая была, хотя ее жиденькие пакли ни в какое сравнение не шли с роскошной шевелюрой Разумовского. Выть хотелось от вставшей в голове картины, как эти двое уходят в закат, смотреть на свои полотна и статуи, оставляя Олега позади, как женятся, заводят целый выводок таких же рыженьких голубоглазых детишек, строят дом и покупают собаку, и Олегу в этой прекрасной жизни места нет. А может и не Любаша. Может и шалава-Зойка, которая наконец приметила, что Сережа из уродливого утенка становится красивым лебедем, а помощь отличника в выпускном классе отнюдь лишней не будет. Может и Катька, которая вместе с ним каталась на все олимпиады. Может даже Анна Юрьевна, молоденькая учительница информатики, которая совсем недавно пришла в школу и еще не растеряла энтузиазма, а искренний интерес Сережи к предмету ей явно импонировал. Вечно ему разрешает после уроков на какие-то дополнительные занятия остаться, и кто знает, чему там хочет научить, программированию, или чему еще. Не Олег. В любом случае не Олег. Не троечник, который ничего не понимает в программировании и искусстве. Не дворовый хулиган, которому воспитатели предрекают колонию. Не, блин, пацан из пацанов. Хотя он прекрасно понимал, что дай Сережа хоть словом, хоть намеком понять, что тоже его хочет, тут же засунул бы весь пацанский кодекс в… кхм… да, не очень сравнение вышло. Но куда угодно и что угодно засунул бы, лишь бы быть с Сережей. Олег докурил припрятанную сигарету и пошел обратно в корпус. Мимо, как назло, как раз шла с этюдником Любаша, наверняка зарисовывать закатное небо над небольшим прудом на территории детдома, и от этого на душе стало еще тоскливее. Сейчас Сережа наверняка выглянет в окно, смекнет, что небо сегодня и впрямь красивое, и тоже решит устроить пленэр по соседству, а Олегу останется лишь локти кусать. Хотя может еще удастся перехватить и отвлечь чем, честное слово, Олег был готов даже пуститься на хитрость и попросить объяснить домашнее задание, лишь бы подольше удержать на себе внимание Сережи. В помощи тот никогда не отказывал. Старшаков уже селили в комнаты вчетвером, но им недавно повезло, один из соседей загремел в карантин с какой-то болячкой, а другой… ну да, другой сейчас был в малолетке, и нового подселить еще не успели. Возможно, и вообще уже не подселят, им все равно скоро выпускаться. А пока можно было наслаждаться обществом Сережи, без тупых подколов, спокойно, наедине. Кто знает, сколько еще можно будет вот так быть рядом, не разойдутся ли их дороги после выпуска? Именно этого Олег боялся больше всего. Он вошел в комнату, прикрывая за собой дверь, и так и замер. Закатное солнце пробивалось через дурацкую тюлевую занавеску, падало рыжими лучами на кровать, огненными всполохами расцвечивало растрепавшиеся по подушке медные пряди, золотило подрагивающие ресницы. Сережа спал, раскинувшись по кровати, весь такой спокойный, безмятежный, без малейших признаков тревожности, что зачастую преследовала его в жизни. Его рот был чуть приоткрыт, так, что выглядывала кромка зубов, а губы казались розовыми-розовыми, так и тянули прикоснуться. Олегу буквально пришлось сжать кулаки так, чтобы ногти впивались в кожу, лишь бы справиться с соблазном. Золотисто-рыжие ресницы едва заметно трепетали, тоненькие-тоненькие, лишь отбрасывающие тени на заострившиеся последнее время скулы – всегда хрупкий и маленький, за последний год Сережа внезапно вытянулся, догнал в росте самого Олега, и весь состоял из острых углов и худых конечностей. Вот и сейчас одна рука покоилась на животе, вторую он закинул повыше головы, и бледная кожа запястья, с пробивающейся синей венкой, так и манила – прикоснуться, попробовать на вкус, такая ли сахарная, какой кажется. Нельзя так лучшего друга хотеть. А Олегу хотелось. Очень хотелось. Тихо-тихо, чтобы не потревожить, он подошел к кровати и опустился на пол у изголовья. Ну посмотреть-то можно? Он не будет трогать, только полюбуется. Сережа вздохнул, и внутренности Олега тут же прошибло холодом. Разбудил все-таки? Но нет, Сережа продолжал спать, только грудь вздымалась чуть чаще, а щеки порозовели в заходящем солнце. Сереже явно снилось что-то очень приятное, он едва заметно улыбался, пальцы рук чуть подрагивали, а дыхание стало прерывистым и, ну, влажным каким-то? Хотя понятно каким, Олег скосил глаза, и впрямь, неприкрытые одеялом, тонкие хлопковые шорты не скрывали бугорок чуть ниже пояса. Бляяяяяадь, вот это он зашел, Сереже там что, Любаша снится? Но смотреть на него такого, разморенного, возбужденного все равно было очень-очень приятно, можно было пофантазировать, что это ему тот станет так улыбаться, что ради него ускорится дыханье, ради него будет стояк. С губ Сережи сорвался стон, тихий-тихий, полупридушенный, не вглядывайся Олег так жадно, не лови самомалейший звук – и не заметил бы. И потому не мог пропустить такой же тихий, сорванный шепот – Олежа, я тебя так хочу… У Олега в голове стало пусто-пусто. Он… он ведь не так расслышал? Ну, правда? Сережа же не… он же не… Но тут Сережа еще раз также мягко, с придыханием прошептал «Волче», и Олег уже не мог отрицать, что это происходит на самом деле. На. Самом. Деле. Сережа спит и видит сон вполне определенного содержания о нем, Олеге. Хотелось заорать от радости. Хотелось бегать по всей территории детдома, по стенам, потолку, и орать, что да, да, Олег тоже его хочет, очень-очень хочет, сейчас и всегда, все-все сделает, чтобы Сереже было хорошо. Хотелось… он, не давая себе ни секунды на раздумья, все-таки наклонился и коснулся губами таких доверчиво распахнутых губ. Сережа и на вкус был охрененный, от него пахло клубничной жвачкой и чем-то таким родным, знакомым, а губы были мягкие-мягкие, отрываться совсем не хотелось, Олег бы и не оторвался никогда, если бы его вдруг не потянули за волосы. Ой. Сережа проснулся и сейчас смотрел на него огромными синими глазищами, прямо-таки вынимающими душу. В голову тут же закрались сомнения, что он что-то не так понял, что ну нельзя вот так, целовать спящего, что вообще… – Олег, ты что, меня целовал? – спросил Сережа чуть хрипловатым со сна голосом, но гнева и недовольства в нем слышно не было. – Я… да, прости, я… – Олег замялся, и лишь неловко оперся рукой о подушку совсем рядом с Сережей, так, что не мог не ощущать тепла его тела. – Я ж не спящая красавица, – протянул Сережа, немного растерянно и со все той же тягучей, сонной интонацией, как будто все еще находился на грани грез и реальности. – Ты ее стократ красивее, – не подумав, ляпнул Олег, и тут же постарался исправиться, – Прости, что без спросу. – Это ничего, тебе можно, – ответил Сережа, и тут же потянул его за волосы, приближая лицо Олега к своему, так, что их дыхание смешивалось. Это же точно было приглашение, да? Точно было, и Олег не мог противиться, он просто не мог оторваться от сережиных губ, и сейчас, когда тот активно отвечал, это было еще лучше, еще круче, сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Сережа дернулся, и они неловко столкнулись носами, и только тогда оторвались друг от друга, и его обычно синие глаза были сейчас почти целиком черные, только с узкой светлой каемкой по краям, и это было тоже красиво, так красиво. – Олежа, я не сплю же? Мы правда сейчас целовались? – голос Сережи звучал неуверенно, чуть испуганно, и Олег не мог не ответить так же робко. – Правда. Тебе же понравилось? – пробормотал он, потому что если не понравилось, Олег не знал, что ему делать. Если Сережа сейчас бы решил, что… что… – Очень понравилось. Хочешь еще? – Сережа улыбался, мягко, ласково, и поглаживал его по темным волосам, чуть ли не за ушком чесал, и Олег от этого так млел, готов был прямо здесь, у его кровати, лужицей растечься. – Всю жизнь хочу.