sunflowers

Таймер стучит в ушах, секунды считая — звон времени бьёт по разуму набатом, заставляя дрожать душу в волнении. Как только прогремело последнее число, невидимые нити клубочками скользнули по серверу, связывая связью трепетной сердца, заставляя их дрожать в двойном ритме, стучать в унисон. Тук-тук-тук, гудело у Скара в груди; билось по костям трепетной птицой, грохотало грому подобно. Его знак связи с родственной душой — с кем-то, с кем он делит теперь душу, сердце и жизнь. А только вот Скар того не хотел. От стука сердца чужого в груди мутило — хотелось ударить по ребрам, чтобы оно замолчало. На шрамы чужой боли строитель не мог глядеть без презрения — не желая их принимать, прятал за рукавами широкими, чтобы не видеть, чтобы не думать, чтобы легче было представить, что соулмейта у него вовсе нет. Как мог отдать себя кому-то, как мог притворяться, что его душа принадлежит случайному человеку, когда она давно и безвозвратно была отдана певчей птице? Скару не нужна была родственная душа. Ему нужен был Гриан — ему нужен был его защитник, его рыцарь, его верный друг, ему нужно было чувствовать вновь на коже шёпот пустыни, колкий песок и мозолистые руки, каждую линию которых он знал наизусть. Он хотел вновь чувствовать запах сирени и маков на их общем окне, хотел улыбаться золоту рассвета из окна песчаного замка, хотел дышать сухим, кусачим воздухом, хотел держать Гриана у своей груди, позволяя ему послушно слушать биение холодного сердца. Сердца, которое билось и всегда будет биться только для него — сердце, которое полюбило его, когда авиан смеялся с ним, свесив ноги с горы Монополии, смотря на бескрайнюю пустыню, бесконечно огромную и принадлежащую им и только им. Сердце, которое, казалось, выстукивало его имя даже сейчас — трепетало так отчаянно в безумном желании быть с ним. Как он мог кому-то отдать свое сердце, если его уже забрали давно? О, нет, Скару не нужен был соулмейт. Ему нужна была Пицца, будящая его по утрам тычком морды в лицо; ему нужны были острые иглы кактусов, стеною закрывшие их пустыню от всего мира; ему нужен был человек, которого он любил беззаветно, каждой частичкой себя, каждое мгновение жизни. Он улыбался Джоэлу, потому что у него уже была родственная душа, он смеялся с Бидабсом, потому что не был связан с ним, он избегал Мартина как огня, ведь кто-то сказал, что они могут быть соулмейтами, а Скару не нужен был соулмейт. Он бегал за эллейром, потому что безобидная голубая сущность не была тем, кто украл у него сердцебиение Гриана и втиснул в грудь чужое. Он бежал от Гриана, потому что боялся посмотреть ему в глаза и увидеть там безразличие, ведь Гриану не нужен был больше Скар — ему нужен был соулмейт, и Скар не мог им быть. …пока вдруг не оказалось, что мог. …пока вдруг сталактит не пронзил его, и Гриан напротив не улыбнулся криво, смахивая кровь со слепого глаза. …пока вдруг он не почувствовал, что сердце в его груди бьётся в том же ритме, что и сердце птицы — быстро-быстро, будто бы пытаясь вырваться на свободу, выпорхнуть из клетки рёбер и лететь, лететь, лететь… Пока вдруг не оказалось, что он и есть родственная душа Гриана. Вот только теперь, когда Скар жаждал любви соулмейта больше всего, что он когда либо желал, его соулмейт не желал его.

ღღღ

Казалось, будто бы он держал в руках маленькое солнце — солнце заката, золото, окрашенное оттенками багрянца и королевского рубина. Казалось, что в его руках драгоценность — а в его ладонях подсолнух, дитя рассвета, цветок надежды, и Скар не может не смеяться от иронии. В его ладонях — цветок надежды, а на его глазах — слёзы разбитого сердца, в его груди — разорванная когтями тоски душа, в его разуме — кольцо кактусов, песчаная буря, голодные голоса безумных призраков и холодные алые очи Гриана, наносящего удар за ударом, вбивающего тело в иглы, разбивающего кости в прах. Уничтожающего всё, что Скару так дорого — и даже тогда Скар не перестал его любить. А стоило бы. А стоило — смотря на то, как кровь по пальцам стекает, капелью красной капая на древесину их форта, Скар думал о том, что любил его зря. Что чувство, хранимое в груди бережно, хранимое для Гриана, было разбито, расколото и растоптано. И вкус шоколадного печенья на языке — как отрава, чужие шрамы на его запястьях — наказание, а подсолнух в его руках — насмешка над тем, как глупа и слепа была его любовь. Лёгкие сжимает острый кашель — он рвёт его, рвёт на части, как дикий зверь, хрипом горло саднит, кровь течёт струйкой по челюсти, падая-падая-падая вниз, падая, как упал Скар, в пучине отчаяния утонув, разбившись насмерть. Чужая боль в его сердце противна до невозможности — потому что Скара тошнит от того, как Гриан, преданный секретному соулмейту всей душой своей, разрывался от вины на его холодной могиле, даже не желая думать о том, через что проходит его настоящая родственная душа. Звенит коммуникатор — кровавыми пальцами его поднося к глазам, Скар смотрит холодно на сообщения Гриана. Конечно, он вспомнит о соулмейте лишь тогда, когда Скар делает ему больно своим хананаки, своими цветами надежды, обвившими лёгкие и впившимися в альвиолы корнями. Конечно, Гриан будет лишь заботиться о себе и своей жизни. Конечно, ему все равно, и Скар бросает кровавый цветок к его ногам, когда Гриан возвращается в форт — и с этим цветком он бросает часть себя, он бросает свою любовь на берёзовые доски, и она раскалывается, как стеклянная фигурка, и подсолнух ломается, распадается вихрем лепестков, осыпаясь на нежные руки авиана, когда он поднимает его. Конечно, ему все равно… а потом Гриан хватает его за запястье, жестоко тянет за собой, подводя к скрытому сундуку — а в сундуке, кровью измалёванные, сохнут сирень и маки, некоторые — ещё свежие совсем, блестят, будто новые. Сирень и маки — первая любовь и вечная забвение; фантазии и сомнения; яркие, нежные лиловые лепестки сирени, ослепительно-живые, и крупные цветки мака, дарующего сон без пробуждения. Сирень в волосах Гриана — её одинокий цветок хитро спрятался в пушистых пшенично-золотых кудрях, и Скар его вытащил рассеянно, глядя на него, но и сквозь него, в мысли свои, глубоко-глубоко. Маки в руках авиана — насмешливо цветами алыми переливаются, и не отличишь, где лепесток, а где крови багряные пятна; из рук мозолистых, знакомых до последней линии, Скар мак берет осторожно… сжимает в ладони цветы, бросает на пол безразлично, а рядом подсолнух падает — выскальзывает из рук Гриана, когда они на плечи родственной души ложатся, ближе его к себе притягивая. Знакомые, родные, любимые руки на его плечах, и Скар улыбается — та улыбка усталая, но мягкая, добрая, счастливая, и та улыбка долго не держится — её разбивают губы чужие, нервно искусанные, шершавые губы, которые на вкус как шоколад, а по ощущению — пустыня, сухая, горячая и безжалостная, и Скар отвечает этим губам своим собственным пламенем, впиваясь в них торопливо и безрассудно, впиваясь с безмерным желанием. Исчезает время, исчезает дыхание — лишь бесконечное мгновение, когда они наконец одно целое, когда два сердца бьются как одно, когда руки сплетаются в совершенном узоре, когда вселенная наконец-то правильная, и в ней нет ничего больше, кроме Гриана, свитер которого ужасно колется; кроме Гриана, чьи крылья дрожат за его спиной, сверкая оттенками голубого, будто бы два кусочка неба; кроме Гриана, который пахнет сиренью и маками, шоколадом и вершинами острых гор, пустыней и мангровым деревом, кровью и облаками… Который пахнет Грианом. И Скар ничего не желает больше — его мир идеален, когда Гриан в его руках.