Километры, дюймы, миллиметры

— Не забывай, зачем ты здесь! Ты — моя собачка! В том споре они оба проиграли. Чуя — выдвинув Рандо обвинения позже Дазая, а Дазай — в тот момент, когда с наивной самодовольностью предположил, что в мире существуют какие бы то ни было способы сделать из Чуи «собачку». Ну, знаете, эти очаровательные слюнявые друзья человека, радостно виляющие хвостом, стоит тебе появиться в поле зрения, что гордо приносят тапки? Хах. Собак Дазай никогда не любил и при любой возможности издевался над их человекообожанием, дразня их едой и наблюдая, как те скачут на задних лапках, выпрашивая угощение, только лишь для того, чтобы съесть вкусняшку самому, оставив наивное животное недоуменно хлопать глазками. Бестолковые создания, для того ли вам нужны когти и зубы, чтобы перед кем-то стелиться? Сотни лет выборочной эволюции лишь для того, чтобы превратить опасного независимого хищника в наивное, слепо преданное существо. Глупцы, просто идиоты. Дазай никогда идиотом не был, даже в пятнадцать, — если только дело не касалось Чуи, тут уж извольте — и от того, кто плевался угрозами в босса Мафии, стоя в самом ее сердце, даже в наркобреду не стал бы ждать и грамма покладистости. Но припоминать Чуе спор, называть его своей собачкой, смотреть в полные презрительной ярости глаза и даже отражать — с трудом, что тоже приятно, — хлесткие удары Дазаю нравилось. В чем он проебался, так это в том, что Чуя действительно оказался той еще собакой, да только не той, что будет сидеть у твоих ног, а той, что тебе их откусит. Как бы не был велик соблазн, глядя на рост Чуи, шутить про чихуахуа, даже у Дазая с его умением любому за шиворот три мешка лапши напихать язык бы не повернулся для такого сравнения. При всем желании нельзя сравнить с визгливой, но неопасной зверушкой зверя, который вгрызается в глотку тихо и без предупреждения. Конечно, если он не на твоей стороне. Мафию не раз называли филиалом ада на земле, пафосно, но не без оснований. А в любом аду должен быть Цербер. Безжалостный, приводящий в ужас одним своим появлением, охраняющий. Готовый порвать на части любого, кто нарушит границы его территории и навредит тем, кому Цербер верен. А преданность, пожалуй, и была самым подходящим словом, чтобы описать Чую. Только преданность его была отдана не Дазаю, нет, что за бред? Жалким ультиматумом, не имеющим практически никакого веса, верность безразличного к твоей смерти зверя не заработаешь и контроля над этой выверенной жесткой силой не получишь. Физическая сила, влияние, шантаж, жестокость — сущий мусор, который он лишь брезгливо отпихнет своим дорогим ботинком. Его преданность можно лишь заслужить вслед за безграничным уважением. Таков вот Чуя, и Дазай уж очень долго смеялся, увидев это и в полной мере осознав. Так вот к чему пришел тот, кто собирал по городу слабых, не нужных никому детишек, защищая тех от всего гребаного мира да еще и претензии от них выслушивая. Ирония да и только. Впрочем, Дазай был не против. Таким ему Чуя нравился больше, тем более, пока он на его стороне. Ну… Не совсем на его — на стороне Мори. Цербера приручить нельзя, можно лишь добиться того, чтобы тебя признали достойным того, чтобы тебе доверять, следовать за тобой и защищать ценой своей жизни. Можно лишь встать перед зверем на колени, не в капитуляции, но в демонстрации равенства, и твердо, но с уважением посмотреть в глаза, показать — вы не враги, а союзники. Покажешь трусость, слабость, корысть, пренебрежение — в ту же секунду упадешь на землю дергаясь в конвульсиях, мерзко булькая кровью из разодранного горла, а зверь переступит через тебя и не обернется. Наблюдая за безоговорочной преданностью Чуи Мори и мафии вместе с ним, зная прекрасно, что слепой собачонкой тот не стал бы даже, если ему весь мозг под корень перекроить, Дазай лишь улыбался уголком губ, мысленно снимая шляпу перед Мори. А затем шел дергать своего — ему никогда не надоест добавлять это слово, сколько бы раз Чуя не выбивал из него за это все его существо — Цербера за ухо, заставляя утробно рычать, скалиться, когтями по грудной клетке щедро проходиться, чтоб потом неделю дышать было тяжело. Что поделаешь, Дазай всегда стремился к ненавязчивому суициду, а Чуя слишком красиво злится, слишком много удовольствия приносит Дазаю столь яркий и опасный противник, который, тем не менее, всегда сдерживается от того, чтобы причинить ему реальный вред. «Будешь много выебываться — Мори разорится на твои похороны. Так много народу захочет на них явиться», — звучит в голове насмешливый голос в тот момент, когда на него наставляют две дюжины пистолетов. Дазай лишь ухмыляется. — Просто по доброте душевной подскажу: пока вы будете заняты этим слабаком, я перебью вас всех, так что рекомендовал бы сначала заняться мной, — скучающе говорит Чуя, спрыгивая с потолка рядом с Дазаем. Наивные без пяти минут трупы впечатленные этим зрелищем ему верят — не то чтобы он соврал, конечно, но это не значит, что хоть какие-то действия их спасут — и переводят дула на Чую, не раздумывая открывая огонь. Тот стоит не шелохнувшись, лишь лениво улыбается, когда пули зависают в воздухе едва коснувшись его на тысячную долю миллиметра, не причинив коже никакого вреда. Красное силовое поле вокруг них растворяется, позволяя пулям упасть на землю, делая их бесполезными абсолютно. В пистолет их обратно не вставишь, а голыми руками их в человека вогнать может лишь тот, кто, к несчастью всех здесь присутствующих кроме Дазая, сегодня на его стороне. Словно читая его мысли, Чуя берет с пола пригоршню и резким выпадом швыряет пули в противников, которые до последнего не могут сообразить, чем именно им грозит это странное действие, пока усиленные гравитацией патроны не впиваются в их грудные клетки и лица. — На полторы минуты позже, чем я рассчитывал. Никак стареешь, — усмехается Дазай. И завтра. — Уж извини, долго не мог побороть порыв дать тебе сдохнуть, — отзывается Чуя насмешливо ласково. И послезавтра. — И при всем моем уважении к Мори, он демонстрирует истинное искусство наивности, раз считает, что я не сделаю этого однажды, — добавляет тот небрежно, на что Дазай лишь невинно улыбается. — Я тоже рад тебя видеть. «Никогда ни на кого не полагайся, кроме себя самого. Даже твоя собственная ошибка будет стоить тебе жизни, а еще ждать, что кто-то другой сработает точно по твоему плану и спасет твою задницу? Лучше пусти себе пулю в лоб, мальчик, меньшим идиотом будешь». Вот, что он вбил в Рюноскэ намертво, до уровня безусловного инстинкта, через раздробленные кости и сорванный голос Акутагавы. Потому что это правда, жестокая, но спасающая от смерти. — Кое сказала, что ты не явился на собрание исполнительного комитета. Нужно быть идиотом, чтобы не догадаться о единственной причине, по которой ты упустил бы возможность поглумиться над Эйсом, — закатывает Чуя глаза, проходя мимо Дазая вглубь комнаты, широкими шагами переступая через трупы. — Хотя, пожалуй, мне стоило выпить кофе, прежде, чем ехать к тебе. Упустил возможность скорбно принести Мори твой плащ и сделать вид, что мне жаль, что не успел вытащить отсюда твою бедовую задницу. Дазай хороший наставник и преподаст Рюноскэ все необходимые для их работы уроки. Ну а сам он всегда в душе грезил о смерти, ему этим правилам не следовать простительно. — Так злишься, что даже не называешь ее прелестной? — уточняет он насмешливо, пока Чуя склоняется над еще живым человеком. — Неужели волновался? Чуя, я польщен. — Заткнись и помоги, — шипит Чуя. — Я не собираюсь возиться тут до утра, ты оторвал меня от дел. — Если под «делами» ты имеешь в виду «вино», то это действительно большая жертва, — усмехается Дазай, лениво вытаскивая из плаща пистолет и пуская пулю в висок нападавшего на Чую со спины мужчины. Воспользоваться пистолетом для защиты себя любимого было нецелесообразно, учитывая что, не изобрази он беззащитную трусливую пешку, против него тогда обернулось бы двадцать автоматов. А вот потянуть время и дать этим несчастным пообжиматься с полом на самом нижнем этаже, проломив собой все четырнадцать под тяжестью гравитации… — Когда-нибудь мне все это надоест и ты пойдешь на корм рыбам, осчастливив местных рыбаков, — небрежно оповещает он Дазая, отбрасывая ногой двух противников сразу. Дазай же стоит у него за спиной и ухмыляется. — Куда же ты денешься, Чуя? — растягивает слова, почти мурлычет. Нападающие на них люди его волнуют в последнюю очередь. Умрут и умрут, а вот Чуя… — Мори тебя за мою смерть по голове не погладит, если, конечно, сам не умрешь, кинувшись в бой без плана, как ты любишь. — Откровенно говоря, мне плевать, и ты своим хваленым мозгом даже вообразить не можешь, насколько, — закатывает глаза Чуя скучающе, выкидывая одного из соперников из окна, не заботясь ни капли о криках случайных прохожих. — Так что заткнись и не выебывайся, если не хочешь отправиться следом за этим парнем. — Да-а? Как страшно, — улыбается Дазай. Фокус в том, что Чуя никогда не опаздывает. Словно бы в насмешку перед всеми придуманными людьми законами об идеальности и красоте построенными на симметрии и равновесии, природа, стремящаяся к хаосу, создала Чую и его контрасты. Маленькое тело, но опасная способность. Утонченный вкус, но полнейшее наплевательство на нормы приличия и изобретательность в подборе матерных словечек, когда те уместны. Сметающие все, что под ноги попадется, эмоции, но почти ужасающая выверенность во всех остальных аспектах. Никаких лишних телодвижений и пустых слов, лишь точные продуманные удары. Прыжки с высоты не куда-нибудь в поле боя, а в самую выгодную для сражения точку; нож попадающий острием ровно в сонную артерию и ни на миллиметр в сторону; удары сильные достаточно, чтоб Дазай зашипел, но недостаточно, чтобы до крови или сломанных ребер. И в кучу к этому способность всегда приходить ровно тогда, когда нужно, как Дазай и рассчитывал. А, быть может, это у Дазая способность предугадывать реакции и действия Чуи и вычислять необходимое ему время с точностью до секунды. Да, такая формулировка Дазаю нравится больше. Так или иначе, Чуя неправ. Неправ сразу в двух вещах. Нет, Дазай не умрет только лишь от того, что «слишком много выебывается», и, по достаточной степени иронии, вина в этом принадлежит Чуе и никому иному. Что бы Дазай не вытворил, Чуя подстроится мгновенно и интуитивно, находясь на другом конце города, просто потому что как-то так повелось, совпало как-то случайно и нелепо совсем. Просто константой стало, и Дазай с самоубийственным азартом игнорирует все те пощечины, что он давал Акутагаве за неследование банальному правилу «не полагаться на других». В свое время ему было немного плевать, если Чуя не придет, не успеет, не поймет его план, не сможет физически прикрыть спину. А со временем мысли о возможности такого исхода стали казаться абсурдными. Чуя не пес и тем более не пес Дазая. Он даже Мори не принадлежит, хоть и готов выполнять его приказы и ценой жизни, если потребуется. Чуя ничейный и вместе с тем — часть чего-то большого. Того, что сам выбрал. А в придачу к этому шел Дазай. Просто так совпало, просто Мори посчитал гениальной идеей сделать их напарниками, просто их тандем действительно оказался действенным. Просто Чуя, не имея ни грамма общего с преданным псом, все равно всегда оказывается рядом в нужный момент. Не имея никакой реальной угрозы того, что у него будут какие-либо неприятности, если он однажды даст Дазаю умереть от собственного самоубийственного плана, тем не менее выбирает прикрыть ему спину. Не принадлежа Дазаю ни на секунду, почему-то решает ему довериться и интуитивно угадывает его план, следует ему в точности не нуждаясь в озвучивании и обсуждении. Глупые люди стремятся подчинить себе милых послушных зверушек. Дазай, в свою очередь, самую малость мазохист. Никаких прав на обладание: лишь спокойное знание, что та же самая сила, что может откусить тебе руку, когда ей вздумается, и периодически покусывает, когда болтаешь слишком много, в нужный момент развернется и разорвет в кровавый серпантин любого, кто несет угрозу твоей жизни. Откусит тебе половину лица и сам же с кропотливой бережностью залижет рану. Если кто из них двоих и учится смирению, так это сам Дазай. Мягко, задумчиво ухмыляется и мысленно смиряется с тем, что не видать ему личной собачки до конца жизни, лишь прикрытую спину, пока они с Чуей часть единого организма, мафии. Пока они и есть единый организм. Когда он уходит из порта, Дазай делает ставку на шестнадцать часов. Шестнадцать часов затишья. Мори мудрый человек, и Дазай его не боится, спит спокойно свой законный крошечный остаток ночи, завтракает в своей квартире не спеша, кладет в морозильную камеру сразу два лотка льда, а на стол — три мотка бинтов. Должно хватить, ведь Мори мудрый человек, он никого не пошлет. Уходит из квартиры, бросая взгляд на часы, и отмечает, если правильно рассчитал, то вернуться следует через десять часов. А он всегда рассчитывает правильно, слишком уж хорошо знает его. Ошибается лишь минут на двадцать, учитывая, что, когда он возвращается домой, Чуя успевает достать из холодильника початую бутылку вина и теперь сидит на его видавшем виды диване и лениво попивает то из неизвестно как найденного им бокала, ведь даже сам Дазай забыл, куда их когда-то упрятал. — У тебя отвратительный вкус в алкоголе, — комментирует Чуя, не глядя на него, и брезгливо отставляет бокал в сторону. — Всегда подозревал, что ты пьешь все, что тебе соизволят продать без документов в дешевом алкомаркете возле дома, но не до такой же степени. — И тебе привет, Чуя, — улыбается Дазай, растягивая гласные в его имени. — Даже не соизволил съехать, чтобы тебя хотя бы недельку не трогали, — смеряет тот его презрительным прищуром, намекая на крайнюю степень тупости своего уже бывшего напарника. — Ты знаешь, что Мори склонен к некой сентиментальности по отношению ко мне и не пошлет за мной никого, пока я не несу угрозу Мафии, — пожимает плечами Дазай, прислонясь к дверному косяку. — Ты, как и он, знаешь прекрасно, что ее от меня ждать нет смысла, по крайней мере пока, — выделяет он последнее слово в качестве насмешки. — А единственный, кто явится ко мне против его прямых указаний… — он склоняет голову на бок и легко улыбается. — Впрочем, он бы не стал тебе запрещать, не так ли? — Чуя копирует его улыбку и плавно встает с дивана, не спеша подходит ближе. — Первое, чему учит Мори-сэнсэй, — это не тратить энергию на бесполезные мельтешения, так к чему бы мне съезжать из этой квартиры? — Ты прав, — кивает Чуя спокойно, и они оба улыбаются чуть шире, предвкушающе, знающе. Дазай знает, что первый удар будет в лицо, ибо это Чуя, который зол, и нет ничего более непредсказуемого для кого бы то ни было и при этом ничего более знакомого для Дазая. Впрочем, обычно, когда Чуя в ярости, он бьет со всей силой и точностью, больно, быстро, не оставляя шансов после этого подняться. Но сейчас он зол на Дазая, потому бить будет в лицо и руками. Кулак, тяжелый достаточно, чтобы при желании раздробить скулу, подключи Чуя гравитацию, впечатывается чуть выше приглашающей мягкой улыбки, словно стремится ту в кровь стереть, но зубы выбивать не спешит. Дазай к этому готов, потому не отлетает в твердую внешнюю стену, ведет свое падающее тело левее и, неспособный удержаться на ногах, ломает плечами сёдзи, отделяющую комнату от кухни. Сломанные концы деревянной рамы больно впиваются в поясницу и предплечья, которыми он за них цепляется, чтобы не упасть окончательно, но Дазаю самую малость плевать. Чуя не утруждает себя тем, чтобы дождаться, пока тот выпрямится: одним большим шагом оказывается рядом и делает еще один выпад, на этот раз в грудь, но опять кулаком. Обычно Чуя бьет ногами, но сегодня он бьет Дазая. Заложник своей ярости, не стремись он почувствовать ломающиеся ребра ладонью, а не сквозь толстые подошвы, удар был бы сильнее и менее предсказуемым, а так Дазай его блокирует и наносит ответный. Под который, впрочем, Чуя без раздумий подныривает еще до того, как Дазай двигает рукой. Ладно, возможно, не ему тут говорить о предсказуемости, думается Дазаю, когда ему все же прилетает дорогим черным сапогом с массивным каблуком в солнечное сплетение. Загривок, которым он вписался в острые обломки стены, саднит, но Дазая это мало заботит. Вместо этого он лежит на спине, зная прекрасно, что попытки подняться встретят еще одним ударом, и смотрит на стоящего над ним Чую с вызывающей улыбкой. — Грубовато, — усмехается он хрипло, и Чуя ядовито фыркает. — Не ты ли обиженно дул губы, как капризная девочка, когда я выносил предателям мозг одним выстрелом, не дав тебе принять участие? — говорит он насмешливо, почти в своей обыкновенной манере, и сгребает в кулак галстук Дазая, тянет вверх, заставляя подняться в сидячее положение. — Всего лишь делаю одолжение и растягиваю процесс. — А по-моему, ты просто решил повалять меня по полу, чтобы в кои-то веки посмотреть на меня сверху вниз, Чуя, — в тон ему отвечает Дазай, даже не пытаясь вырвать галстук, намотанный на чужую ладонь. В глазах Чуи блестит тот самый «я уже придумал, какое вино открою в честь твоих похорон» огонек, и да, Дазай знал, что он появится. Никогда не шутите про рост низких людей со смертоносными способностями. Тем более если это Чуя Накахара. Это правило очевидное, как последствия тридцати таблеток фентанила в одном организме. Эффект, к слову, тот же: эйфория, затем смерть. Но вчера он потерял лучшего друга, ушел из Мафии и разозлил Чую; никто не вправе винить его, что сегодня он немного мазохист. Его вздергивают за галстук одним движением, только лишь за тем, чтобы ударить под подбородок, заставив тем самым прикусить язык. На пол летит задетый им светильник, и Дазай приземляется предплечьем на осколок плафона, проклиная малышку Гин, которая притащила его сюда, решив, что именно стеклянный впишется в интерьер лучше всего. Возможно, трех мотков бинтов будет маловато. — Как же с тобой скучно, — закатывает глаза Чуя, складывая руки на груди, пока Дазай поднимается на ноги. — Не мог бы ты хотя бы ради приличия защищаться? — Зачем? — усмехается Дазай, слизывая кровь с разбитой губы. — Мы оба прекрасно знаем, что ты сейчас куда решительнее меня и не успокоишься, пока мне что-нибудь не сломаешь. А убивать меня ты не станешь, — констатирует факт со всей насмешкой, которую может выдать кровоточащим ртом. — Ты так уверен? — вздергивает бровь Чуя, упираясь ему ногой в живот, и в следующий миг успевшего было встать Дазая прижимает к полу с такой силой, что тот не может пошевелить ни одной конечностью, а грудная клетка едва вздымается, словно на нее присел слон. Чуя не давит на него ногой, лишь касается, чтобы способность подействовала, и, ладно, Дазаю всего-навсего нужно активировать «Исповедь», чтобы избавиться от давящей на него гравитации. Чуя может использовать на нем свою способность лишь тогда, когда застает Дазая врасплох, или же когда тот сам это ему позволяет, и они оба об этом прекрасно осведомлены, что делает все происходящее прямо сейчас ребячеством. Плевать. Все, что Дазаю сейчас интересно: кто же из них двоих выглядит нелепее: он сам, позволяющий Чуе прижимать себя к полу, или же Чуя, знающий это, но все равно делающий вид, что Дазай безоружен. Впрочем, лишить соперника желания спасаться от тебя каким бы то ни было способом тоже можно назвать обезоруживанием, так что положение Чуи честное. — Кому как не тебе знать, как в Мафии поступают с предателями, — рычит Чуя, и вот конкретно сейчас у Дазая чешется язык пошутить про пса, но в данную секунду это не тот способ самоубийства, который он предпочтет. Все же он все еще ненавидит боль — об этом никогда нельзя забывать. И да, Дазай знает, как поступают с предателями, Дазай ни раз в этом участвовал. Он так же знает и об уровне преданности Чуи Мафии. А еще он знает самого Чую. — Да, — хмыкает он преодолевая тяжесть на ребрах. — Вполне уверен. Чуя кривит губы в какой-то безумной смеси веселой улыбки и раздраженного оскала и тянет его за рубашку на груди, мгновенно убирая с нее груз усиленной гравитации. Поднимает над полом так, словно Дазай весит не больше теннисного мяча, и с такой же легкостью швыряет в окно. Лишь когда его спина касается стекла, Дазай чувствует, как сила тяжести вновь начала давить на него в три раза больше, и окно с громким лязгом разбивается. Вниз летит он уже с нормальной для своего настоящего веса скоростью, что хорошо. Живет он на девятом этаже, что плохо. Он слышит крик какой-то прохожей барышни, увидевшей его падение, но губы его растягиваются в улыбке. Сердце, впрочем, все равно ускоряется, хоть мозгу и не страшно. Три. Два. Один. Он прикрывает глаза, не переставая улыбаться. Его падение прекращается, и он зависает в воздухе где-то в десяти дюймах от земли, когда ладонь приземлившегося благодаря способности раньше него Чуи хватает его за шею и убирает давление гравитации с его тела. Дазай открывает глаза и смотрит на его хмурое, но уже чуть менее яростное лицо снизу вверх. — Я же говорил, — из груди Дазая успевает вырваться самодовольный смешок, когда чужая сила безжалостно его отпускает, заставляя жестко приложиться всем телом к тротуару. Он морщится и стонет, видит краем глаза, как к нему спешат прохожие, но Чуя взглядом предупреждает всех неравнодушных зевак потеряться, пока их искать не пришлось, и те, ведомые чувством самосохранения, делают вид, что проходят мимо. Присаживается на корточки перед Дазаем и смахивает с его глаз прядь волос, чтобы тому было лучше видно пренебрежительную ухмылку. Дазай улыбается тоже. — Черт, а ведь у меня завтра встреча с новым работодателем, — притворно сокрушается Дазай. Спина и затылок болят нещадно, но даже вполовину не так сильно, как могли бы, если бы Чуя захотел. — Прекрасно, — довольно улыбается тот. — Пусть видят, как тебя любят коллеги. — Любят? — наигранно удивляется Дазай, прикладывая руки к груди. — О, Чуя, я тронут. — Завались, — выплевывает Чуя раздраженно, вновь поднимаясь на ноги. Бросает что-то ему на грудь, и руки Дазая дергаются, чтобы поймать что бы то ни было, но наверняка тяжелое, но это оказывается лишь рулоном бинтов. Это не те бинты, что он сам себе подготовил утром. Эти Чуя принес с собой. — С ними ты выглядел получше, — оповещает он, и разворачивается чтобы уйти. Вторая вещь, в которой Чуя ошибся: назвал Мори наивным за веру в то, что они двое никогда друг друга не поубивают. Откровенно говоря, пик их ненависти пришелся на первую встречу в Чаше. И раз тогда им помешали порвать друг друга на корм для ворон, то и не судьба, увы. Мори всегда был чертовски проницателен, и, к сожалению Чуи, он так же, как и Дазай, это знает. Уходя из мафии кажется логичным смириться еще и с осознанием того, что эта неподвластная ему, лишь выбравшая его сторону сила обернется против него и не будет за спиной Чуи; Чуя будет бить каблуком в грудь, пока предатель тех, кого он признал своими, не будет закопан без лопаты. Однако… Дазай слишком горд, и, надо отметить, не просто так: слишком уж много чести для одного Чуи заставлять его смиряться более, чем с одной вещью в жизни. Ха. Пусть мечтает. — Давай уясним: когда вынесу мусор — ты следующий, — говорит Чуя холодно. Дазай улыбается тепло. Как скажешь. Приятное открытие, заключающееся в том, что с уходом Дазая из мафии Чуя не перестал быть на его стороне, стоило того, чтобы получать стократное количество оскорблений и ударов. Пусть злится, пусть вгрызается намертво, чтоб шрамы остались, но горло никогда не вспорет и других за попытки загрызет. Потому что кусающий зверь, который тем не менее выбирает тебя, всегда будет неоценимо важнее бесконечно податливого, но подчиненного тобой до беспамятства существа. Быть выбранным важно, чертовски хорошо и правильно, и Дазай не может сдержаться: отвечает тем же. Дазай не любит боль, но, жестко проезжаясь плечами по шершавой стене, ухмыляется. — Не дотянешься, — мурлычет он довольно, когда в его шею сквозь кожаные перчатки впиваются ногти. Чужая изящная бровь издевательски вздергивается, а пальцы жестко хватают за бинты на шее и тянут вниз, заставляя съехать по стене ниже, так что теперь Чуя возвышается над ним. Самодовольная ухмылка Дазая в миллиметрах от симметричной ухмылки Чуи. Тот ни капли не собака, но как же иначе объяснить то, что кусается даже в губы? Дазай обессилено прижимается спиной к скале, стараясь не потревожить рану от ножа Шибусавы. Все тело болит, но ладонь он прикладывает лишь к ноющей челюсти. Вторая ладонь ложится на голову лежащего у него на бедрах без сознания Чуи. Кулак у него всегда был тяжелый, уж тем более во время использования Порчи, так что остается лишь благодарить бога, — или Чую, или это одно и то же — что у него хватило самоконтроля, которого в принципе не должно было быть, чтобы не спалить Дазая своим гравитоном вместо относительно безвредного удара. Но Дазай и не жалуется: так уж у них заведено, так они спасают друг другу жизни. Один заряжая кулаком в челюсть, другой — гладя по щеке. Обычный вторник. Чуя лежит, лицом ему в бедро уткнувшись, и его плечи едва вздымаются — настолько слабо его дыхание, и Дазай невольно поджимает губы. Он не переживает, нет, знает по опыту, что все с ним нормально будет. Нужно лишь дать телу — человеческому, не совсем пригодному для той мощи, что в нем заключена, но сдерживающему ее на чистом упрямстве и желании быть ни кем иным, как именно человеком, — восстановиться. Впрочем, воспользоваться случаем, когда ему ничего за это не будет и словами через рот говорить не придется, Дазаю сейчас ничего не мешает, и он медленно, аккуратно отчасти, отчасти утомленно, проводит пальцами по чужому затылку, вплетает их в растрепавшиеся рыжие волосы. Еще несколько секунд и здесь лежало бы два трупа. Или один, сдержи Чуя свое обещание никогда больше не спасать Дазаевскую шкуру. Или один, не будь первой мыслью Дазая после возвращения в сей бренный мир то, что нужно немедленно прикоснуться к Чуе, который, вне всяких сомнений, обязан быть здесь, на расстоянии вытянутой руки. Чуя никогда не опаздывает. И Дазай платит тем же. Константа, не нарушаемая ничем. Ни уходом Дазая из Мафии, ни какими бы то ни было искажениями времени, пространства, сознания. Дазай может трогать Чую хоть всю вечность без перерыва, а эту свою способность тот не потеряет. Чуя может прижимать его к земле всем грузом вселенской гравитации, а из Дазая это не вытеснит. Прости, Рюноскэ. За то, что с потом и кровью вырезал ножом на подкорке мысль о том, что нельзя ни при каких обстоятельствах ставить свою жизнь на кон из доверия к другому, а сам же теперь заставляет довериться Ацуши, ломая тем самым все устои, все твое существо. А еще за то, что сам делает это годами. Дазай стягивает с чужих волос резинку, улыбаясь краем губ, представляя, как на него за это ребячество будет шипеть Чуя, когда очнется. Проводит по спутанным прядям рукой еще раз и прикрывает глаза, чувствуя, как становится трудно дышать. И нет, не подумайте, всего лишь банальная дырка возле позвоночника, только и всего. Когда он открывает глаза в следующий раз, он сам лежит голой грудью поперек коленей Чуи и гадает, как тот в своем состоянии умудрился его переместить и раздеть по пояс. — Приподнимись, если не хочешь сдохнуть, — мрачно указывает Чуя уже чуть менее слабым, но все еще усталым голосом. Дазай не спрашивает ничего и не смотрит на него даже, лишь опирается руками о землю, приподнимая туловище, позволяя тем самым Чуе продеть под него плотный бинт. — Взял с собой бинты? — уточняет Дазай чисто чтобы поглумиться. Разумеется взял, это же Чуя, который шел к Дазаю. Дазаю после встречи с Чуей всегда нужны бинты: либо после того, от чего Чуя его спасает, либо после самого Чуи. Под настроение, так сказать. Чуя его игнорирует, не сочтя достойным его мизерного запаса энергии, обвивает набитой за совместно проведенные годы рукой ребра, прикрывая рану. Конечно, Дазая излечит Йосано, но не факт, что он не выльет на дорогущие брюки Чуи всю свою кровь до того, как до нее доберется. А Чуя за испорченный гардероб и повторно убить может, тут дело такое. — Все, слезай, — вздыхает он, когда заканчивает с повязкой. Теперь очередь Дазая его игнорировать. Он обессиленно падает грудью на колени Чуи и лишь улыбается уголком губ, когда тот раздраженно шипит в ответ, но не предпринимает попыток его спихнуть. Так у них повелось: за неимением сил очень удобно прятать отсутствие желания. Чуя не верный пес. Чуя преданный человек. Одаренный, мафиози, в какой-то степени бог, вешалка для шляп. Нужное можно подчеркнуть, а при желании и вычеркнуть все перечисленное, ибо конкретно Дазаю плевать на все пункты. Для него в первую очередь — неотъемлемая большая часть той самой жизни, которая когда-то семь лет назад показалась ему интереснее, чем обещанный Мори препарат для безболезненной смерти. Чуя показался ему интереснее. Что жизни, что смерти, что вместе взятых. Выводить его из себя, оскорбления поизящнее придумывать, прикладывать лед к саднящей после Чуи коже, чувствовать жизнь в боли, которую так ненавидит. За исключением определенных случаев. Уничтожать вдвоем целые организации, перебросившись лишь парой фраз, и те — не согласование плана, а подколки. Знать, что ни при каких обстоятельствах, в какой бы сильной ярости Чуя ни прибывал, как бы близки к смерти они оба ни были, тот никогда не даст ему умереть, потому что «не появилось еще в моей коллекции вино, которое было бы достойно празднования твоих похорон». Именно это все в свойственной ему манере Дазай предвидел еще тогда, семь лет назад, у игровых автоматов и, как всегда, оказался прав. Именно от этого он не смог — да и не увидел ни малейшего повода даже пытаться — отказаться и сделал все, чтобы Чуя присоединился к Мафии. Именно это чувство целостности, безоговорочного доверия и абсолютного комфорта, сформированные еще во время драки с Рандо, что ребра оплели и вросли сквозь легкие куда-то в душу, что не могли быть выдраны оттуда ни одним ударом, ни одним оскорблением, ни одним километром между ними двумя… Именно это он предвидел и именно этому не смог найти подходящих человеческих слов, чтобы произнести вслух и при том не звучать нелепо и уязвимо, потому не придумал ничего лучше, чем «будешь моей собачкой до конца жизни». Сейчас, лежа бессильно на коленях столь же выжатого Чуи, в абсолютной, но тем не менее комфортной тишине, Дазай уже не страшится никакой идиотской уязвимости. Что за бред, не было ее никогда. Не с Чуей. Но то, что теперь может сформулировать, все равно не озвучит. Просто за ненадобностью, слишком все очевидно, слишком понятно, правильно. Да и, откровенно говоря, их взаимодействия всегда выходят лучше, когда они молчат. Ну не получается у них в слова, лишь в действия, и обоих это более чем устраивает. — Только не смей на мне уснуть, паршивец, — ворчит Чуя слабым голосом, истратив на перевязку раны Дазая все накопленные силы, но все же набрасывает на его плечи залитую кровью белую накидку. Дазай улыбается краем губ и следует его совету — двигается на чужих бедрах, устраиваясь поудобнее, и устало прикрывает глаза. У них еще есть время, пока их не найдут коллеги, чтобы вздремнуть. Они облают друг друга позже, когда наберутся сил, а сейчас Чуя лишь прижимает его за бок к себе, чтоб не ворочался. В том споре они оба проиграли, оба став преданными цепными псами друг друга, и не то чтобы это когда-то было секретом, но признавать это следует лишь в тишине.