но, страшнее, наверное
выживать каждый раз после этого кошмара
они знают, что, блять,
что так и будет, это ебаный цикл
и меня мутит каждый раз
и где ты, когда я вся горю?
у меня в ушах стоит звон.
когда энди начинала это дело, она не думала, что одна из ниточек приведёт к «подиуму» — она не думала, что «подиум» вообще когда-либо всплывёт в её жизни больше, чем глянцевая обложка в магазине, кадры на экране и обрывки разговоров.
но вот она здесь, пялится на высотку, не решаясь войти — лишь одно окно горит желтоватым светом, и у неё крутит живот.
офис миранды пристли.
господи, как всё могло так обернуться?
глубокий вдох, ночной воздух осеннего нью-йорка режет лёгкие тончайшими кристалликами, ей хочется вернуться в свою квартирку, переодеться в домашний спортивный костюм, налить вина и нарезать сыр, включить кино и отключиться, но она распушивает чёлку привычным движением и решительно идёт вперёд, пытаясь натянуть на лицо беззаботное дружелюбное выражение.
она, разумеется, знала о том, что в индустрии модельного и модного бизнеса крутятся наркотики, а девушки накачивают себя разнообразной дрянью ради уменьшения цифр на весах, но она никогда не предполагала, что это коснётся «подиума», ведь миранда терпит только чистую работу, только работу на износ, без грязных костей в шкафу, способных лишить её третьего ребёнка — журнала. и вот теперь…
— привет, эдуардо, как поживаешь?
он явно рад её видеть, напевая очередную песенку, которую она с лёгкостью подхватывает, не разрывая зрительного контакта и с пританцовкой двигаясь к лифту — эдуардо усмехается, но не препятствует, и она подмигивает ему напоследок, прежде чем двери со звяканьем смыкаются, и вся весёлость исчезает. энди поджимает губы, перехватывая лямку сумки, и считает этажи, пытаясь выровнять дыхание и угомонить пульс. это будет их первая встреча, первый разговор спустя почти три года, и несмотря на все месяцы и множество событий, энди ощущает себя так, словно никогда и не уходила, словно её место здесь, и фантомный цокот каблуков отдаёт звоном в голову, почти пьяня. но никакого цокота быть не может, здесь только охрана, обутая в ботинки на тихой подошве, миранда, сидящая этажами выше в своём кабинете, и энди в сапогах без каблука.
боже, она действительно собирается сделать это?
лифт звякает, извещая о прибытии, и распахивает двери, открывая до щемящей тоски знакомый вид на полутёмный коридор, закованный в мёртвую тишину — если бы не слабый свет, пробивающийся со стороны офиса миранды, можно было бы решить, что тут вовсе никого.
трусливый соблазн сбежать
снова шепчет, что, может, здесь и правда никого нет, просто кто-то забыл выключить свет.
в конце концов, дела миранды её больше не касаются.
знакомый рингтон и неразборчивый раздражённый голос, который она не забудет и за девятьсот лет, сметают все сомнения и сушат горло.
энди глубоко вдыхает, решительно кивает и идёт, надеясь, что цвет лица не слишком бледный — она не пользуется тональным кремом и сейчас готова пожалеть об этом. ей страшно, она не уверена, что ожидает увидеть и чего добиться, но времени на раздумья нет — она резко распахивает стеклянные двери и заходит, и шок миранды, потерявшей дар речи и едва не выронившей телефон, отрезвляет.
— привет. надо поговорить.
ей наплевать, кто по ту сторону провода, даже если сам валентино или кто-то из близняшек, и миранда недовольно поджимает губы, но обрывает разговор, выпрямляясь в своём кресле и скрещивая лодыжки.
так знакомо, совсем ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё.
— чем обязана визиту криминального репортёра?
разглядывая кофейный лонгслив, обнажающий изящные плечи, разлёт ключиц и маленький алмаз между ними на тоненькой ниточке, энди хочет, чтобы миранда позвала её по имени, как способна только она, но тогда поговорить не получится и она превратится в лужицу, пахнущую сожалением и голодом.
— марк ивеннсон.
преображение мгновенное, и позвоночник обвивает угорь, стегая разрядами нервы, отдающими болью в виски — миранда бледнеет, ужас отражается на её лице настолько ярко и кричаще, что энди начинает тошнить и на языке оседает характерный мерзкий привкус. не хватало испортить ковёр за несколько тысяч долларов.
— не понимаю, о чём ты.
и когда она разучилась лгать?
её голос срывается, хриплый и тихий, и она откашливается, делая глоток своего любимого сан-пеллегрино, отводя глаза, пряча за накрашенными ресницами, будто не понимая, что этим же и выдаёт себя — энди всегда умела читать её, и даже спустя всё это время ничего не поменялось, она видит эту женщину насквозь, и робкая хрустальная надежда, что она ошиблась, разбивается вдребезги, осколками впиваясь в её плоть.
вот и всё.
— о твоём дилере, миранда. который скоро окажется у копов и будет рад сдать тебя в числе прочих богатых клиентов ради сделки.
тонкая рука, унизанная кольцами, дрожит, и взятая в попытке изобразить занятость папка падает, и звук удара о стеклянную столешницу звучит ударом молотка судьи и возведённой гильотиной.
энди подходит ближе, мягко накрывая сухую мягкую ладонь своей, и миранда в страдании закрывает глаза, тут же дёргаясь прочь, словно прикосновение энди оказалось невыносимым. может, так и есть, миранда никогда не любила контакт с людьми сверх необходимого минимума.
какая жалость.
— и ты пришла любезно предупредить меня, что в скором времени я сяду в тюрьму. благодарю, андреа. это всё.
нежность, всколыхнувшаяся при звучании её имени, растворилась — миранда пытается удержать контроль, которого уже давно нет, и энди хмурится, скидывая сумку на стул.
— нет, миранда, «всё» будет когда я скажу — я пришла как та, кому не всё равно на тебя, и не уйду, пока не получу ответа на вопрос,
какого хрена ты делаешь?
миранда кривится, услышав грубость, но энди нет дела, сейчас не до красноречивых витиеватых фраз и эвфемизмов.
— ты хочешь потерять всё? девочек, «подиум», статус, всё, чего ты добилась? из-за чего? что такого случилось за эти три года, что тебе стало плевать на свою жизнь?
— это тебя не касается. ты ушла, андреа, и мои проблемы…
энди с силой опускает ладонь на стол, и миранда потрясённо замолкает, испуганно отшатнувшись, словно у энди хватило бы ненависти когда-либо ударить её — она скорее подставила бы собственную щёку, чем подняла руку на миранду, и понимать, что в глазах женщины она способна на нечто подобное, неприятно и почти вызывает злость. неужели она действительно производит впечатление человека, готового к насилию?
— твои проблемы — мои проблемы, миранда, это не потерянные десять тысяч из бюджета, не плохая оценка кэссиди, не сбежавшая патриция, это чёртовы
наркотики, ты хоть осознаёшь последствия? для тебя, для твоих детей, для журнала, для всех, кто боготворит тебя? кто равняется на тебя? ты станешь для них очередной пустышкой, фикцией, разочарованием, ты…
ком в горле мешает говорить, запирая слова в голове, пульсирующий сгусток эмоций, и энди кажется, что её вот-вот разорвёт, что она вот-вот расплачется, вот-вот закричит, вот-вот всё же влепит пощёчину и встряхнёт за плечи, и миранда замечает бушующую бурю внутри неё и тревожно достаёт очки из футляра, вертит в пальцах, не уверенная, что с ними делать, и убирает обратно. энди наконец обращает внимание на излишнюю бледность кожи, на красную сеть капилляров на белках, на проглядывающие через тональник тёмные круги под блестящими глазами.
энди представляет синяки на внутреннем сгибе локтя с хаосом чёрных точек, и желудок перекручивает спазм.
всё не должно было быть так.
— почему, миранда?
— почему? ты заявляешься ко мне в десять часов ночи спустя два года и семь месяцев и спрашиваешь, почему?
как ты смеешь?
вина сменяется яростью молниеносно, и энди изумлённо разглядывает поднявшуюся миранду, гневно раздувающую ноздри, сжавшую кулаки и сверкающую глазами так, словно вместо крови у неё течёт по сосудам концентрированная злоба.
— я смею, потому что я единственный человек, который знает и которому не плевать.
— если бы тебе не было плевать, ты бы не бросила меня в париже посреди недели моды, после того, что я сказала тебе, что показала — ты просто
ушла, андреа, выбросила телефон и сбежала, не объяснившись, не потрудившись посмотреть мне в глаза, не потрудившись сделать
вообще ничего.
совесть любовно пересчитывает рёбра покрытыми серой когтями, и энди тушуется, кусая губу — она не простила себя за париж и теперь очевидно, что, несмотря на рекомендацию, миранда не простила её тоже. она ведь даже не извинилась.
— я сожалею, миранда, я…
— нет, андреа. ты выбрала себя и своего повара, выбрала уйти, так
уходи.
миранда взмахивает кистью и садится, надевая очки и демонстративно перебирая фотокарточки, и чужая обида вьётся вокруг, сжимаясь петлёй на шее, утягивая к выходу, свежему воздуху и дому, но энди не может уйти, она видит боль миранды, и оставить эту гниющую рану продолжать расти и отравлять миранду не может, не имеет права.
она мягко забирает фото, откладывая в сторону, и снимает очки, подцепив за середину.
миранда мечется между потрясением и злостью.
— прости. я бы хотела остаться с тобой до конца развода и уйти как положено. но я не могу ничего изменить в прошлом, я могу только сделать что-то здесь и сейчас.
это звучит недостаточно, но это начало, и миранда фыркает, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку.
— почему ты стала принимать наркотики, миранда?
— потому что я почти потеряла всё — развод, пресса, ссора с девочками, ссора с найджелом, ирв, жаждущий мести.
пауза, неловкая и мучительная, и миранда старательно прячет взгляд.
— твой уход.
ей в грудину вколотили дюжину гвоздей, ноги подкашиваются, она обессилено падает на стул, ощущая, как слёзы набухают между лёгких. это её вина, она должна была заметить, должна была помнить, что миранда всего лишь человек, на неё свалилось так много всего и она осталась совсем одна.
— я никогда не хотела причинять тебе боль.
— и всё же мы здесь, не так ли.
миранда молчит, не меняя позы, разглядывая интерьер кабинета будто в первый раз, а энди не знает, что сказать. нет таких слов, которые могли бы что-то исправить, выразить её сожаление, и она закрывает лицо ладонями, опираясь локтями на колени. что они должны теперь делать? грег ждёт статью, копы ждут ареста, ивеннсон не упустит возможности сдать всех, кого можно ради уменьшения срока и условий получше, и за голову миранды пристли заплатят дорого.
чёрт возьми, она же даже не знает, на чём сидит миранда, какой-то дряной синтетике, чистом кокаине или таблетках.
— почему ты ушла?
вопрос неожиданный, но, взглянув на миранду, усердно изображающую равнодушие, энди понимает, что это изводило миранду два года семь месяцев, ответ на незаданный вопрос, веер вариантов и жгущая неизвестность, ненавистная миранде, с которой она была бессильна что-либо сделать.
энди никогда не хотела, чтобы они оказались здесь.
боже, почему всё вывернулось настолько неправильно?
она могла бы соврать, могла бы назвать как минимум четыре причины, не являющимися решающими, но врать ощущается очередным предательством, откровенность за откровенность.
— потому что я любила тебя, а ты бы никогда не полюбила в ответ.
вот и всё, карты раскрыты, чувство уязвимости лижет затылок огоньком зажигалки.
миранда вздрагивает, часто моргая, и энди думает, что вряд ли кому-то когда-либо удавалось повергнуть в шоковое состояние миранду пристли за считанные минуты столько раз — достижение, достойное строчки в резюме, и истеричный смешок разрезает абсолютную тишину.
— я…
у неё нет слов, она просто ссутулит плечи и прикрывает веки, и отвратительная горечь искажает её лицо.
— это уже неважно, нам нужно решить, как вытащить тебя из всего этого.
— это — самое важное, андреа. это единственное, что важно.
в её голосе сквозит что-то новое, незнакомое, что-то с привкусом отчаяния и оттенком нервного срыва, и когда миранда начинает невесело смеяться, энди не удивляется и не пугается, она просто наблюдает с пустым лицом, позволяя миранде выплеснуть эмоции, которых, очевидно, стало слишком много. прямо сейчас напротив сидит не королева модной индустрии, а обычная женщина, с дрожащими плечами, сухими глазами и сломанными ногами — никто не замечает, и она идёт вперёд, и рядом нет и не было никого, кто мог бы подхватить.
энди должна была стать той, кто подхватит, но она ушла, и желание врезать самой себе скребётся дворовой собакой в груди.
она должна всё исправить.
— я рядом — теперь я рядом.
миранда вскидывается, перестав хрипло смеяться, и на глубине её невозможных глаз трепещет надежда вперемешку с недоверием, опаской снова упасть и на этот раз не подняться. но энди уверено встаёт, подходя и опускаясь на колено, разворачивая стул и укладывая ладони на не прикрытые чулками колени.
они справятся.
