*** (юнмины)

Юнги до сих пор помнит тот памятный вечер. Белые одежды волнами скользили по бархатной коже; его глаза сверкали то ли от слёз, то ли от радости, но под светом софитов их голубо-зеленый отлив напоминал море под заходящим солнцем, с характерным белоснежным блеском, каким сиял его взгляд. Он смотрел вниз, сквозь землю, в ад, что находился так нещадно близко, облачая его голые ступни в жар с запахом людских грешков. Он смотрел и наверх, откуда лил на него свет солнца и звёзд, смешиваясь в коктейль, освещающий его движения в чёрном пространстве. Он не смотрел по сторонам, не смотрел на Юнги. Вокруг него – пустота, чёрная, без чуть тлеющих горизонтов, что дают хоть малейшую надежду на рассвет, пугающая, безысходная. И он посреди этой пустоты — белёсое пятно, словно свет фонарика на уголках пропахшем сыростью чердаке. Он, как и фонарики, освещает вокруг себя пространство, завораживает, подаёт надежду на добрые чувства. Его ниспадающие пепельные волосы двигались за ним, то закрывая его по-ангельски красивое лицо от чужого прожигающего взгляда, то открывая прекрасные виды Юнги, будто он в гости приглашает, зовёт за собой, и Юнги идти хочет, уже руки тянет. Но он вновь двигается в сторону, танцует всем скрытым за одеждами телом под какую-то свою музыку, что слышит лишь он, напевая себе же под нос так, что Юнги мог улавливать его тихий с высокими нотками голосок. Он пускает мурашки по телу Юнги, заставляя шумно сглотнуть. Он красивый, он соблазнительный, как запретный плод, но Юнги не против побыть сейчас Адамом, потому что его красота необычайно редкая, выделяющаяся, такая, что сердце Юнги делает быстрые толчки по стенкам груди, будто Юнги болен. Он и болен этим по-нечеловечески прекрасным созданием, этим ангелом, в чьих глазах добро; но не то, что слепит, выжигая глазницы, от какого непрекращающиеся спазмы, тошнота. В его глазах добро, перемешанное с отчаянием, он не заставляет, он вокруг себя черноту отстроил, качественную, высшего сорта, ту, которую лишь в аду черти в котле варить умеют. Он никого не видит, никого не слышит и не осыпает добром, но соблазняет. За ним Юнги всю жизнь по пятам следовать готов. Пускай он будет в вакууме из прогнившей черни, в которой он единственный, кто горит надеждой, пускай он Юнги видеть не будет, Юнги пойдет. Он и сейчас, забывшись, невольно шаг навстречу делает. Такое ангельское существо Юнги забрать готов, чтобы он вечность ему танцевал, пел, потом снова танцевал и такой ненужный Юнги свет вокруг себя пускал. Не нужен Юнги свет, Юнги он нужен, он для него и солнце, и звёзды, и луна, и ради такого Юнги жить готов. Мальчик ведёт им как хочет, а Юнги и поддаться не против. Но чернь уходит, и он исчезает, словно видение обыкновенное, словно сон, что уходит с первыми лучами утреннего солнца, рассеивается в воздухе. И Юнги дёргает край своей шляпы вниз, натягивая сильнее на лицо, и так же в пространстве расствоярется. Впервые Юнги встретил Чимина на людской ярмарке. Жаль, что ангел дьяволу не друг.