Последний хозяин рек

      — Зуко. Зуко, — тихий шелест, словно бы листва разбушевалась, да так убаюкивающе, так маняще. Юный принц распахивает глаза, как только различает в этих приглушенных нотках отзвуки голоса собственной матери. Она восседала на его ложе, будучи такой же прекрасной, как и всегда, однако, было в ней что-то странное, отрешенное и необъяснимо жутковатое. Она мягко улыбалась — скалилась, а по щекам ее текли горячие струи слез, которые — в момент маленький принц начал ловить, стирать и размазывать мамину приятно пахнущую пудру. Немного цедры и насыщенный пряный аромат ванили. Мамочка… смотрит на нее, а внутри аж все сжимается, ведь ему так сильно нравилось то, какой невероятно грустной, разбитой и привлекательной она виделась ему в этот момент, особенно, когда старалась скрыть ото всех свои истинные эмоции, пряча за маской дрянной ухмылки настоящее лицо скорби. Она сжимает его пальцы, властно и очень резко одергивая, не позволяя внимать и прикасаться к себе, стирая и так призрачные остатки ее искусственной нарисованной красоты. Ее выход в свет — словно выход на сцену, она блистала как самое ярчайшее пламя в волосах Азулона. С трепетом выдохнув, он склонил голову, не понимая, что так горячо разбередило душевные раны его стоически виртуозной и обаятельной матери. Что такое вдруг посмело сыграть с ней в такую нечестную игру, размазывая и перемешивая на ее лице всякого рода чувства? Ты любишь меня, мама? Скажи, что любишь. Скажи, что я нужен тебе. Скажи, что я твой самый лучший мужчина во всем мире. Смотрел на нее, а внутри его жгло агонией боли и грусти. Он хочет касаться ее, прижиматься, обнимать, целовать и всегда быть рядом, а она так отстраненна, даже в такой разгромленный и разбитый момент своей жизни. Моя принцесса, — наблюдает, а его уносит тот вспыльчивый бурный ураган, пронизывающих самую душу, чувств. Он сминает свое багровое одеяло, желая хоть как-то унять блуждающие руки, испытывая сильнейший порыв вскочить и ходить по комнате, нарезая безостановочно круги, исполняя роль маятника собственной души. Обрати же. Обрати на собственного сына свой заплаканный мокрый взор, — дышит он через раз, будто бы на самом впечатляющем представлении. Она обнимает его. Резко. Крепко, но очень быстро, да так, что Зуко мало что успел понять, осознать, уже будучи в совершенном отрешенном одиночестве. Вот словно всего секунду назад он открылся ей, а она уже отстранилась и отвергла, не давая ему завершить эту эмоциональную связь, обрывая на полуслове. «Люблю тебя…», — шепчут ее малиновые аккуратные уста, после чего она усмехается, кажется, роняя слезы, прикрывая губы, что, вроде бы, искривила гримаса боли и разочарования.       — Мамочка, почему ты плачешь? — Зуко встревоженно вскочил с постели, хватаясь в полы ее платья, а она, словно от грязи и воды — нескрываемо пренебрежительно и очень резво подтягивала платье вверх, поспешно делая шаги назад, желая, чтобы он тотчас же отцепился, отполз и прекратил эту бесчестную пытку для них обоих. — Что случилось? Кто тебя обидел? — пал пред ней на колени, все еще сжимая края ее мантии.       — Ты правда хочешь узнать? — голос ее казался чужим, неузнаваемым и очень грязным, она посмеивалась над ним, словно он не ее сын, а кто-то другой. Зуко поднял на нее глаза, разглядывая в ночи мамин ровный и властный силуэт.       — Да… — плененный, ползет за ней, позабыв о своем положении, а она отступала с каждым шагом все дальше и дальше — поддразнивая и убегая, вынуждая поймать. «Бегай за мной! Бегай за мной!», — лепечет ее томный взгляд, уверяет игривый голос.       — Нет! Не вставай. Ползи. Ползи ко мне, — хихикает как-то театрально, странновато и глумливо, замечая, что он хочет подняться на ноги, встречаясь с ней взором. Нет. Этого она не могла себе позволить.       — Что ты делаешь? Я не понимаю?.. — растерялся, испытывая внутри себя такое неповторимое гнусное и постыдно-приятное чувство. Она тоже самое проделывала с их отцом? И с Азулой? — Зуко бездумно выполняет ее приказ, окрыленный тем ощущением свободы, что окатило его с головой. Он просто делал так, как она приказывала — шутливо и очень притягательно. Ей невозможно отказать. Его всего бурной негой сжало, распростершись по всем мышцам, выдавливая слабый полустон: — Зачем? — поднимает на нее угрюмый и такой обиженный взор, наблюдая то, как низко довольствуется этим зрелищем мама, пленительно подзывая к себе все ближе и ближе, гипнотизируя, одними глазами заставляя — даже умоляя. О, как же неописуемо то чувство, когда тебя столь сладостно и волнительно молят о чем-то. Кто из них в этой роли главнее: он или она?       — Не шуми, Зуко… — игриво прижимает она указательный палец к губам, скользко ухмыляясь и дальше, одной интонацией уверяя сына в том, что он ничтожество, но самое доверенное и исключительное. — Ты же знаешь, как мама любит тебя? — голос ее гулял и блуждал по каждой конечности Зуко, заставляя всласть затрепетать. Она любит. Любит его. Он улыбается, да так искренне, так надменно, наблюдая во взоре матери тот неописуемый исключительный интерес, которым она всегда одаривала лишь Озая. — Ты правда хочешь знать? — дразнит, все-таки соизволив остановиться. А он вновь безвольно хватается в ее подол, испытывая на кончиках пальцев ту прохладу, что веяла от дворцовых полов. Он как грязный жалкий слуга, стоял на четвереньках, ползая и пригибаясь, угождая ее прихотям, распаляя в ней гнусность и веселье, даря искреннюю улыбку ее лицу.       — Да. Я хочу… — отцепился от нее, садясь на колени, внимая ее высочеству, ее изысканности и такой гордой уверенности. Ах, как же она была ветрена. Урса скользит руками вдоль своего тела, завлекательно проходясь по бедрам, заманчиво останавливаясь, маняще сминая и сгребая в мягкие складки свое вычурное и бесподобное платье принцессы страны огня, хоть и не наследной. Он безропотно таращился на предосудительную игру ее пальцев, на шелк ее кожи и на то, как приподнимается завеса тайн, скрытая под ее массивными длинными юбками. Зуко весь сжался, притих, кажется, переставая дышать, в изумлении наблюдая мамины щиколотки, ровные голени, а затем колени.       — Ты уверен? — останавливается, призадумавшись. — Мне идти дальше?       — Да, — склонил в молящем поклоне голову, резко вскидывая подбородок, стоило ткани призывно зашелестеть. Его аж всего распирало увидеть что-то такое, что, кажется, не стоило видеть никогда. Особенно сейчас, особенно в такой момент. Она дернулась, вставая к нему полубоком, отчего принца в недрах всего зажгло, разбередило и так приятно взволновало. Подобное он ощутил только тогда, когда Азула прикладывалась к его губам в томном гулком поцелуе, страстно облизывая и громко посмеиваясь. Ему было так стыдно за то, что происходило с ним в такие моменты, стыдно за то, что это было так несносно и неконтролируемо приятно. Он хватается себе в колено, с силой зажимая, желая переключить искусительное неправильное напряжение в гулкую боль, чем в такое неслыханное гадкое чувство, что уже брало над ним верх. Он не сводил с матери тяжкого взгляда, ахнув при виде ее ровных белоснежных бедер. Урса в последний раз взглянула на него играючи и, как будто, с презрением. Всего какие-то сантиметры отделяли его взор от того жаркого представления, которое могло разыгрываться только при его отце. Кажется — это канава, в которую его бессовестно и насильно кидала собственная мать. Вцепившись пальцами в свое шелковистое одеяние, она нервно скручивала его, оттягивая миг истины, чтобы в один неожиданный и такой долгожданный момент раскрыть свое очерненное и такое израненное нутро. Ее округлые белоснежные ягодицы были исполосованы длинными яркими ссадинами, украшенные фиолетовыми синяками и свежими кровоподтеками. Зуко, шокированный — обомлел, тут же пристыженно опустив глаза, прискорбно отворачиваясь, исходя от того невыносимого противоречивого чувства. Что он чувствует, когда она показывает это ему?       — Видишь? — раздался ее манящий беспринципный и лишенный любой скорби голос. — Это сделал твой отец, — она сказала это так невзначай, будто бы для нее это казалось чем-то обыденным и тривиальным, при этом ей и в голову не пришло, как сильно и безвозвратно это ударило Зуко где-то ниже пояса. Это было как замедленный, ничего не предвещающий взрыв, которого ты практически не замечаешь, ощущая только в ту секунду, когда уже неизбежное свершилось, оставляя на волосок от гибели. Он прижал ладонь к лицу, с силой зажимая рот, стараясь не хныкать, как маленькая испуганная Азула, желая отдаться гулким рыданиям без утайки — навзрыд. При этом, глотая ту свирепую ярость и распутный, просто убийственный, жар собственных мыслей и бедер. Укоризненно сжимая пальцы в кулаки, он, переламывая в себе что-то невидимое и непонятное, но такое сильное, кажется, отчетливо слыша хруст собственной недалекой беспечности и невинности, встречаясь с тем, что так грязно и чувственно его взбудоражило — эти нелепые и такие выразительные синяки и ссадины на ее оголенных вздернутых ягодицах. Он сжал зубы до трения, испытывая в душе беснующийся распаляющийся огонь.       — Мне это надоело, — отбрасывает она эти слова так ненароком, будто посмеиваясь над тем, что сотворила с ним ту самую минуту. Ткань заговорщически зашелестела, зашуршала и длинные багряные полы ее платья уперлись ему в колени, а он судорожно ухватился в них пальцами, с наслаждением разминая, стараясь погасить ту колкую тревогу, что пробирала в самом центре всех бед.       — Что надоело? — растерянно и очень виновно вскочил на ноги, притягиваясь, желая обнять, а она картинно и так страдающе от него отстраняется, увиливая и выпутываясь с его искренних и обеспокоенных прикосновений. — Папа надоел? Надоело, что он бьет тебя? — Зуко обвивает ее талию, все-таки вынуждая к близости, он прижался к ней так крепко, что это было даже неприлично и вызывающе. Он, как ему казалось, совсем незаметно потирался о ее колени и бедра, будто, та самая шавка, которую, прямо сейчас, хотят вышвырнуть на улицу, а он все равно лижет ту руку, что его бьет.       — О нет. Дело не в Озае. Когда-нибудь ты поймешь, что добро причиняет боль. И что, когда ты любишь — твоя ненависть совершенно нормальна. Получай удовольствие, Зуко, ведь страдать — это так приятно. То, что я тебе показала, это не совсем то, из-за чего стоит уходить…       — Уходить? — отпрянул, заглядывая прямо в глаза, не веря в услышанное.       — Мое время вышло, — хлопает его по плечам, наскоро обнимая, убедительно укладывая в кровать. — Ты ведь хороший мальчик, Зузу? — Зуко в неверии склонил голову набок. Зузу? Он ахнул, когда вместо матери на него посматривала его собственная сестра. В то мгновение, жестами и поведением, мама была в точности как она. — Не заставляй маму волноваться и долго сидеть с тобой. Мне ведь больно! — обвиняет его, а он уже ничего не понимает, не в силах разобрать, кто с ним говорит.       — Мама! — кричит ей в след, наблюдая тот ускользающий удаляющийся силуэт.       — Зуко, дорогой. Это всего лишь сон. Ничего не было. Этого не было. Этого не было, — гладит по щеке, наблюдая, как он нарочно и доверчиво прикрывает свои заплаканные и уже изрядно припухшие веки. Где Азула? Надо скорее бежать к ней… тяжесть и неповоротливость сковывает цепями измученное побитое жарой и голодом тело. Что он сделал? Как он смел так поступить? Но это было так приторно и невообразимо приятно, прямо, как самая долгожданная победа, которая, так рьяно ускользала сквозь пальцы. Зуко поймал ее как комара и раздраженно с придыханием раздавил. Интересно, Азула выжила или гниет в том холодном торфяном рве? Его губы сонно расплылись в самой жуткой улыбочке, которую только мог видеть этот мир. Зуко переворачивается на бок, все еще видя отдаляющийся образ матери, не в силах избавиться от той картины, как Азула, униженная и побежденная, перемазавшаяся в грязи и собственной крови — грудой хлама тонула в канаве. «Зуко, что ты наделал?!», — мама хватается за лицо, взирая на него испуганно и очень злобно, разочарованно и потрясенно, она хватает маленького сына за плечики, потряхивая из стороны в сторону. «Что ты наделал, несносный поганец?», — вторят ее накрашенные уста, за которыми повторяют его собственные.       — Что ты наделал… — вторит его язык, сквозь дрему, он обезличено разлепляет веки, продолжая слышать те голоса и видеть давно сгинувший в воспоминаниях дворец. Мама знает, что Зуко сотворил со своей сестрой. Он убил ее. Мама знает. Мама недовольна. Он с тяжестью выдыхает, закрывая ладонью лицо, мрачно осознавая ту черту, за которую его так незаметно унесло, а ведь он даже не смог понять, зачем он это сделал. Так надо было! Зуко приподнимается, взъерошив и раскидав сухую, плохо пахнущую солому. Где дядя? Смотрит таким пустым, скрытым в сумраке, лютым взором.       — «Я ухожу дядя. Теперь, я путешествую один!», — он сказал это раздраженный, будучи разочарованным, ведь дядя не оценил его трудов, ведь именно благодаря Зуко, Айро смог заваривать себе чай в позолоченном чайнике, а не попрошайничать мелочишка у напыщенных аристократов Царства Земли. Но, думаете, ему есть дело до таких отважных моментов? Дядя был готов сплясать и плясал прямо перед этими мерзкими и противными людишками за золотую крошку в своей шляпе. Это недостойно принца, и тогда, Синяя Маска впервые заговорила с ним… «Надень меня», — доносились до него шипящие членораздельные звуки, которых принц ни разу не испугался. «Ты ведь хочешь сделать это?», — черные пустые прорези вглядывались в янтарные глаза принца. Зуко огляделся, выискивая Айро, ведь именно этот гнусный старик мог разоблачить любого в этом мире — только дай ему время. По телу Зуко прошлась приятная дрожь, моментально придающая силу, стоило ему смотреть в эту маску — он сжимал ее сильнее и не чувствовал страха перед этим лицом, ведь теперь — это его второй облик. Прямо сейчас на Зуко взирал другой Зуко, который скрывал те настоящие чувства и мысли, побуждая и соблазняя поддаться тем скрытым, пагубным и опасным желаниям. Он хотел ходить по краю скалы, ходить по острию лезвия, зная, что один неверный шаг — и его больше нет. Эти фантазии разгоняли в принце такую яркую и безумную волну, которую, он с радостью принимал, чувствуя себя не смертным глупым человеком, а неуловимым всесильным духом. Какой человек способен победить духа? Никакой! И в тот момент он проникся этим настолько явно и ощутимо, насколько оказалось возможным, ведь Азула — какой бы невероятной и талантливой не была — все равно слабее духа. Он испытал к тому, что узрел в синей маске — чувственное лавинообразное наваждение, переходящее в ненависть и презрение. И тогда, отдаваясь в руки злостному непобедимому духу, Зуко, без зазрения совести, без какого-либо страха и поползновения, надевая маску — идет по следам одной единственной в своем роде.       — Ты ведешь меня к ней… — противится Зуко, раскапывая в стоге сена ту самую маску, с которой расставание предрешено ужаснейшим кошмаром. Стоило облачиться в этого духа и отдать ему свое тело, как он притягивал и утаскивал Зуко на самое буйное дно, где роились и кишели его собственные скрытые воспоминания, обиды и наслаждения, о которых было достойно молчать, а не без памяти несерьезно отдаваться в лапы этим черным опустошающим импульсам. Это не Зуко грабил жителей деревни Сонг Царства Земли — это все злобный дух синей маски. Нет, принц не мог такое совершить, ведь это не в его характере, это все неостановимая гулкая и страшная жажда Синей Маски, и с каждым разом Синяя Маска хочет больше. Хочет больше крови, больше денег, больше разгрома, больше шума, если не дать ему… Зуко скалится, ненавидя то, что делает с ним эта маска. Вскидывая над собой, он резко опускает ее в стога сена, представляя, что дерется с этим неземным духом и побеждает, закапывая и потопляя в рыхлой соломе. Это все дядя виноват! Сжимает Зуко пальцы в кулаки, дядя не дает быть Синей Маской… вернее, именно перед дядей так страшно показать то самое, скрытое запрятанное лицо. Только не перед ним. Только не Азулу… Что же скажет дядя, когда узнает, что это он жестоко и бесчеловечно обошелся со своей сестрой? Зуко нужно бежать, ведь они так беспечно и легко отрезали свои королевские кички, неужели ради того, чтобы Синяя Маска желал расплату с Азулой. Что нужно Синей Маске от Азулы? — Зуко снова пускается в холм соломы, судорожно разгребая и вытрясывая каждый мягкий угол, острые сухие прутики впиваются ему в пальцы и под ногти, обессиленно ломаясь, тогда как принц продолжал, шурша, погружаться в золотистые горы, в поисках одной единственной…       — Что тебе надо от моей сестры? — увидел очертания синего духа, со страстью прикасаясь к гладкой голубоватой лазури, которой покрыта эта маска. — Что тебе надо от моей сестры? — вцепился так, словно за грудки притягивал противника, вглядываясь в этот застывший обезличенный оскал, что беспринципно и бесконечно посмеивался над ним. Зуко разбила тревога и необъятная печаль. Он ощутил, как к глазам подкатили слезы, ведь он убил Азулу… это все не он. Это — он! — злится, приходя в ярость, рассматривая очертания речного духа, пальцами вжимается в дерево маски так сильно, что слышит скрип собственной кожи, возносит над головой, желая бросить, да так сильно, чтобы хранилище злобного духа Зуко было уничтожено, избито и забыто.       — Я убил ее… — останавливается на полпути, расчувствовавшись, вспоминая обездоленную сестру, приходя от одного ее вида в пугающий восторг, который еле-еле могло контролировать тело. — Из-за тебя! Это ты! — зажимает глаза рукой, не давая слезам вырваться наружу и опозорить его перед злостным эго маски. Он ведь будет смеяться над ним, он воспользуется слабостью принца. — Я уничтожу тебя! — разжимает пальцы Зуко, наблюдая за тем, как синяя маска вывалилась с его дрожащих пальцев, с глухим шелестом приземляясь перед ним. Он хватает ножны палашей, вытаскивая только один.       — Я не в твоей власти! — смотрит на маску, считая зачинщиком всех бед. Наверное, отец изгнал его из страны и лишил статуса тоже из-за влияния синей маски… Зуко терялся в тех мыслях, что блуждали по его воспоминаниям, наполняя эмоциями и убийственными чувствами сожаления. Замахивается на проклятое синее лицо стрекочущего дракона, и Зуко аж вздрогнул, когда ему показалось, будто он посмеивался над ним, прямо как тогда — над Азулой… Зуко сжимает пальцы на рукояти меча все сильнее и сильнее, вкладывая в это действие всю агрессию и недовольство, прощаясь с обольстительным страхом перед тем, кто с такой легкостью облачал его в Синюю Маску — синяя маска. С облегчением и отпущением, опускает рукоять, ведя лезвие вниз, прямо на скалящуюся злобную личину водяного духа, который, кажется, пробрался Зуко где-то под кожу. Острие режет и взбивает солому, что разлеталась от принца подобно маленьким птичкам, мельтеша перед глазами. Отбросив меч, долгожданно и с любовью — с заботой, принц Зуко подбирает свою непострадавшую синюю маску, прося прощение за такой эмоциональный всплеск, ведь он был в отчаянии и не знал, что хотел совершить, останавливаясь в последний момент, смещая летящий удар в паре сантиметров от цели.       — Тебя надо спрятать… — бросился он в шуршащие стога сена, прикрываясь словно одеялом, сам себя убаюкивая, нервозно кладя освобожденный палаш в ножны, укладываясь на сухой чужбине как на своей, представляя, что он в королевских покоях. Что нет этого холода, что нет этого голода и грязной вонючей одежды… Он убегал от дяди настолько далеко, что украденный страусовый конь, которого в последний путь дарит Зуко Айро — брошенный посреди леса, ведет принца в какую-то пустынную и, будто бы, немного заброшенную деревню на равнине. Нет денег. Ни на что. Жалкий старик Айро прогулял оставшиеся еще в те дни, когда был корабль и вся команда… Дядя совершенно не умеет вести дела, он расточительствует, напивается чаем, а потом всю дорогу прячется в кустах, справляя воодушевленно нужду! Как хорошо, что Зуко теперь один… ну, как сказать… теперь он наедине с синей маской, которая так рьяно и интуитивно ведет его на этот манящий след, казалось бы — аватара, но нет, на зов Азулы. Она также как и он — ищет. Зуко чудилось, будто он слышит стук сердца синей маски и ровное нечастое дыхание, а потом, в какой-то момент, он открывал глаза, понимая, что это его собственное дыхание и его собственное сердце. Он чутко рвано спал, когда кто-то, словно мышь подполом, пробрался в этот грязный амбар, в котором его приютила безграмотная семейка того мальчишки, которого Зуко хотел лично распотрошить, но не успел, ведь мальчонка заговорил первее, чем Зуко обнажил меч. Нельзя прощать прохвостов. «Ненавижу детей!», — морщится сквозь сон принц, вспоминая его беззубую кривую улыбку. Зуко хотел отомстит подлецу, из-за которого у него украли два мешка с зерном, он хотел-было ввязаться с ними в бой, но был так голоден и уставши, что в нем лишь клокотал страх за корону наследной принцессы, с которой он не расставался, грея за пазухой. Корона Азулы, с красивой каллиграфической гравировкой. Она грела ему его самое черствое и гнилостное избалованное сердце.       Шелест, укрывавшей словно ковер, соломы — мелкие неуверенные, но такие заметные — шажки, срывающиеся на бег, Зуко расслабился, внимая каждому шороху, желая схватить негодника и отмордовать до синяков, вышвырнув за дверь. Но лицо принца остается нетронутым ни одной эмоцией, кожа его гладка, мягка и бархатна — не выказывала ни единой морщинки, не считая постыдного бурого шрама. Послышалась возня — где-то за спиной, Зуко прижал ладони к груди, приходя в спокойствие и принятие, когда чувствовал корону Азулы у себя под одеждой, только это было тем сигналом, что: я есть, я здесь — это не сон. Ножны на кожаном ремешке качнулись, легкий стук о деревянную стену и незваный наглый гость уже покидал позорную временную обитель принца Зуко, унося из-под его носа самые дорогие и любимые вещи. Хорошо, что маска осталась на месте. «Едем!», — подскочил он на месте, поворачиваясь в ту сторону, где похоронил под грудой сухой травы синюю маску. «Надень меня!», — приказывает и соблазняет одновременно, и как же опьяняло это невероятное чувство, с какой силой и любовью оно к нему взывало. Синяя маска любила брошенного на перепутье принца. Могло показаться, что пути Синей Маски неисповедимы, но Зуко, надевая ее, каждый раз все лучше и лучше понимал намерения и переживания своего героя, ведь ему становились понятны собственные мотивы — он стал понимать и слышать себя столь ярко и четко, а не тот вечный гомон эмоций и буйств, в которых погряз, которым не мог отказать во всплеске. С облегчением выдыхая, Зуко подносит маску к лицу, а она прилегает как вторая кожа, повторяя его контуры и черты, обволакивая и заботливо прилипая. Если раньше ему казалось это неудачной идеей, ведь в маске душно и тяжело дышать, то теперь, с каждым новым слиянием — он чувствовал незабываемые новые ощущения. Он слышал себя и весь мир иначе, скрытый под тенью леса и шуршанием листвы, до него доносились скованные и приглушенные звуки ночной были. Он, ведомый только своим пристальным взором и хищным чутьем, брел на зов двойных, борющихся с захватчиком, палашей, что так призывно и умоляюще взывали к принцу Зуко. Кто посмел? Синяя Маска ныряет в густые кукурузные заросли, распугивая стаю крикливых жутковатых ворон, что разразились испуганным карканьем, смешиваясь с лязгом плотных манерных лезвий. Мои мечи, — Зуко приподнимается, открывая луне взор на синюю маску, что так тщетно терялась в зелени стручковых кустов, что в несколько раз превышали его по росту. Лязг, еще, еще. Кто-то резво и очень опьяненно игрался с его мечами, это вызывало в принце бурю обиды и негодования, ведь Азула тоже всегда отнимала игрушки, а если ей не удавалось их выклянчить, то она с обидой ломала и сжигала их, прямо, как и его сердце… Она ведь сделала бы это без особых угрызений, эта маленькая интриганка настолько опасна, что из-за нее принц схлопотал целый шрам! Зуко выпрямился, приосанился, принимая грозный беспринципный вид, готовый вцепиться в маленького воришку, да и выбить из того его шальную неугомонную душонку. Да, прямо сейчас излишне-юный сельчанин вразнобой размахивал чужими палашами, кромсая и уничтожая такую невинную и пышнопочаточную кукурузу, на самом деле целясь в грозное полуразваленное пугало. Его оружие — не игрушка для маленьких ушлепков, которые даже по праву рождения не доросли до такого величия. Зуко сжимает пальцы в кулаки, мечтая проучить гадкого негодника, чьего старшего брата поглотила война со Страной Огня. «Какая жалость!», — в голове Зуко тут же возник насмешливый и циничный голос Азулы, он даже представил ее в излишне манящей и высокомерной позе, что взирала на него словно луна — откуда-то свысока, при этом будучи совершенно голой… Крики и угрозы послышались где-то неподалеку, отрывая принца от тех раздумий, что ввергала собственная фантазия, утягивая на дно, будто бы, колодца. Зуко боялся колодцев… особенно в ночной тьме, ему казалось, что синяя маска вылезла откуда-то оттуда — из необъятных бездонных недр, беря начало в каком-то холодном скрытом ключе. Мальчишка продолжал дерзко тупить чужие лезвия, ах, вот для чего он позвал Зуко к себе на ночлег! Чтобы похитить его горячо-обожаемые мечи! Ах вот как! Все было так просто, а Зуко, падающий от голодной и сонной лихорадки, просто повелся на коварный план воришки без каких-либо моральных устоев! О великие духи, насколько же его сестра, порой, бывает права, и насколько же велик в своих поступках отец… Зуко пронзило словно током, он аж неуверенно шагнул назад, словно теряя часть сил, осознавая, как в нем сидит нечто невероятное, выкованное еще с зарождения, и то, что он с такой легкостью мог не замечать долгие годы, поглощённый сладостной и увеселительной жизнью дворца. Пробираясь, как самая тихая неуловимая кошка, принц Зуко с каждым шагом близился к назойливому глупому мальчишке, уже видя лохматый сальный затылок, маленькие тоненькие как солома, на которой он спал, ручки, которые с таким усилием поднимали увесистые мерцающие мечи. Его мечи! Любимые мечи. Как некрасиво со стороны этого поганца — не удостоверившись, что жертва спит — возыметь такую наглость, отбирая самое дорогое, вот тут-то этот недорослый сельчанин напомнил ему вездесущую Азулу. Она с таким же гонором и рвением стремилась отобрать все значимое, дорогое и любимое, лишить индивидуальности, манипулируя, и оперировать тем, что пока ты на ее территории, то все что твое — принадлежит ей. Она все всегда хотела себе, поглощая, как жадная хапуга, распаляясь и богатея на этом. Мерзкая узурпаторша! Захватчица! Ей ничего не стоило подойти к любому человеку, что переступил порог дворца, окинув пристальным взглядом, отдать приказ распрощаться с той или иной вещью, безвозмездно вверяя ее в пользование Азулы. Она постоянно так поступала с Зуко, на что и мама и папа говорили: «Ну Зуко, сынок, ты слишком критичен. Зуко, надо делиться!». Делиться, как же! — вытягивает руки, вцепляясь со спины в шею окрыленного и восторженного игрой мальчонки, практически отрывая его ножки от земли. Изрядно напугав, Зуко разжимает пальцы и мальчик, кажется, которого звать Ли — рухнул наземь, поваливаясь в заросли кукурузы, роняя острые и начищенные до блеска палаши. Зуко проследил за ними точным и немигающим взглядом, ловя прямо на лету — грациозно и изысканно, одним движением возвращая в ножны, расправляясь с наглостью Ли. Мальчик зашевелился, перевернулся и закричал, что есть мочи, узрев устрашающую обезличивающую злобную маску, которая, как показалась ошарашенному Ли — витала над землей бесплотным духом. Парень вскочил на ноги, поднимая оголтело руки, надрывно и с упоением крича, взывая:       — Спасите! Помогите! Убивают!       — Ты все равно держишь их неправильно, — буркнул Зуко, посматривая на раскачивающиеся кусты кукурузы, а следом на то, как, сверкая пятками, вываливаясь прямо на дорогу, продолжая в испуге кричать, судорожно и впопыхах пробегал Ли, минуя курятник и свинарник — угодья собственных родителей. Он влетел в покосившийся фермерский дом, где они, как истинные аристократы на его фоне — ютились в теплой кроватке, не то что Зуко — на сеновале подобно скот! Зуко мог наблюдать, как в одном из окон загорелся свет, похоже, мальчишка наябедничал о ночном призраке, что почудился ему этой ночью… Что ж, не собираясь терять ни единой эмоции, минуты и уверенности, пробираясь обратно к ангару, не смея разоблачиться и выйти из личины синего духа, Зуко хватает поводья своего страусового коня, взбираясь, почти играючи и непринужденно, упруго попадая в седло.       — Пошла! — командует принц, ударяя коня по бокам каблуками сапог, пугая и побуждая сорваться с места и понестись на зов природы, ночи и Синей Маски.       Он отдалялся и отдалялся, греемый тем золотом, что ему пока удавалось скрыть от пронырливых глаз дяди, бандитов и всех этих никчемных ничтожеств, что пытались обокрасть и напасть на тех, кто по их мнению — слабее, как, например, те неотесанные бугаи, терроризирующие эту пологую, практически пустынную деревеньку. Зов маски и ночной луны был настолько сильным, словно Зуко был магом воды, а не магом огня, ведомый ее шепотом, он прикасается к раскалившейся от его сердцебиения короне, понимая, что скоро потребуется проститься, ведь, что для сестры было бы поганее всего? Правильно, понять, что то, что ты любишь — продали, предали и передарили, а у Зуко как раз опустошались все карманы, с дяди брать уже нечего, а сидеть и ждать, пока он напопрошайничает у других — омерзительно и недостойно принца. Все должно играть ему на руку, наличие хоть каких-то денег — вот что было бы хорошим подспорьем, дабы иметь возможность снять гостиницу без воровства или же быть настолько самодостаточным, быть гордым, чтобы не спать в хлеву, где до тебя держали лошадей и коров. Азула, ты помогаешь мне встать на ноги, — ухмыляется Зуко, сокрытый синей маской. Пришпорив коня к близлежащему дереву, легко спрыгивает, поваливаясь на ровном лугу неподалеку, в чистом, зеленом и абсолютно одиноком, прямо как сам принц Зуко. Дядя был таким чутким, не добрым — нет, это однозначно уловка. Ах, как же горько и недостойно поступил с ним принц Зуко, вспылив на его аллергию, вспылив на дядин неблагодарный взгляд в сторону дорогого позолоченного чайника, который Синяя Маска посмела украсть у беспечных дворян деревни Сонг, в лесах которой покинул Зуко своего дядю Айро, безропотно очерняя вдогонку, оставляя старика с позолоченным чайником и двумя чашками чая. В одиночестве.       Он рухнул на слегка шелестящую от ветра траву, убаюкиваемый всевидящей луной, в какой-то момент он вспоминает Северное Племя Воды и кружащих в неостановимом танце рыбок, что так очевидно рисовали гармонию — инь и янь. Зуко нащупывает под пальцами гладкость маски, с особым рвением и облегчением стягивая со своего лица, обнажая перед луной, раскаиваясь и в то же время упиваясь, наслаждаясь тем, какой он непокорный и неуловимый, что думы его неисповедимы ровно также, как и пути судьбы. Оборачивая лицо синего духа к себе, продолжая вопросительно и с придыханием вглядываться, Зуко стал понимать, да так ярко и неоспоримо, что синяя маска и он в ее облике — это нечто большее, чем желание скрыться и остаться незамеченным. Синяя Маска — это тот другой Зуко, которого он всегда держал на цепи собственных страхов, этикета, морали. Та жизнь, в которой он пригодился — не давала ему возможности проявить себя таким образом, где Зуко просто-напросто мог отвести душу. Пряча маску в закромах приоседловой сумки, принц устало переворачивается на бок, подставляя лицо приятному теплому бризу, закрывая веки от назойливо слепящего света луны. «Не смотри на меня! Не смотри!», — шепчут его губы, умоляющие луну отвернуться, он бормотал это до тех пор, пока язык неразборчиво не зашептал, полностью сникая, ведь серебристые глади луны заполонила грозная и туманная туча, давая Зуко возможность унестись от всего мира.

*      *      *

      Чай становился с каждым глотком все безвкуснее и менее наваристым, разбавлять его уже приходилось речной струей. В последний раз Айро взглянул на награбленное принцем Зуко добро, без сожаления оставляя в этой нелюдимой пещере, надеясь, что однажды, в скором времени, сюда забредет какой-нибудь несчастный бедняк и обрадуется забытой роскоши. Хоть кому-то будет от этого легче, как бы Айро не было жаль блестящий наполированный, инкрустированный камнями у горлышка, чайник, что больше напоминал огромный графин — он не сможет взять его в качестве компаньона, отдав единственного коня племяннику. На своих двоих мало что можно унести, тем более в глиняном чайничке вкус чая имеет более пряный и живой вкус, нежели в металлическом. Проходя по равнинам и дубравам в гордом, но таком нежеланном вынужденном одиночестве, Айро все же отыскал дыру в стволах небольшого дерева, где племянник прятал свою бесчинствующую на его лице маску. Довольно странным Айро находил этот жест — завидное регулярное желание племянника прятать свое лицо. Да, Зуко пережил множество невзгод, когда потерял Урсу. Вспоминая эту превосходную блистательную женщину, Айро всегда приходило на ум лицо Озая, было что-то в этих двоих, помимо брака — необъяснимое, эфемерное, но такое жгучее. Хоть Урса и не была магом огня — Озай никогда не сокрушался по этому поводу, что нельзя было сказать об Азулоне. А ведь с другой стороны: каким образом это вообще касалось правящего на тот момент Хозяина Огня? Айро уже давно перестал понимать своего отца, когда тот еще был при жизни. «О мёртвых говорят либо что-то притянуто хорошее, либо ничего. Кроме правды». У них были диаметрально противоположные цели и интересы, хотя, больше всего, конечно, досталось Озаю, за что Айро, спустя много лет — начал себя корить. Вообще известие о новом наследнике в императорской семье — повергло страну в радость, а юного Айро в уныние, но, когда гадалка убедила всех, включая живую мать и тогдашнего отца в рождении девочки — новость воспринималась как торжественное известие, как благодать духов… И каково же было разочарование, когда это оказался еще один сын, что с таким трудом выбрался в этот свет. Мама любила Озая, наверное, больше всех на свете, но именно это не любил уже тогда скочевряжевшийся Азулон. Айро всегда считал, что отец не отличался здравым рассудком, его тайна, покрытая мраком — это его сердце. Мама, в порыве злости на отца, с обиды кричала: «Той мерзавке так никогда и не стать твоей женой!..». Значит ли это, что Азулон не любил свою жену? Айро вдруг поднял глаза ввысь, замечая ту легкость, с которой стрекочущие птицы рассекали небо. Ах, как бы хотелось быть таким же вольным, как эта стая журавлей. Айро, не задумываясь, унес бы принца Зуко в другие края, показал бы, где простирается дорога в люди, где начинается истинный путь чести, откуда берет начало отвага… В Зуко, Айро видел тот нескончаемый потенциал, что он желал наблюдать в глазах Лу Тена. Да, глупый своей отважностью сын и опьяненный дешевой гордостью отец, отправляющий сына на войну, на битву, ведущий его практически под руку к самой смерти. Позволить единственной отраде пасть прямо в бою, во время рушащейся стены Ба Синг Се. И тогда Айро вдруг резко остановился, остановился еще в ту самую минуту, когда Лу Тен был смертельно ранен, но из последних сил, подгоняемый сильным молодым сердцем, продолжал жить свои последние минуты, что складывались для бедолаги в тянущиеся мучительные часы. Ах, сколько крови утекло… Кровь текла и текла. Текла и текла. Его сердце билось как семеро, заставляя кровь хлестать с большей силой. Да от него же почти кусок оторвало. Ах, бедный, бедный сынок, на что же обрёк я тебя. Не уберег… — Айро прикрывает ладонью глаза, добираясь до выступа, в конце которого обрыв и чудесный вид на дикие просторы. Стоит навестить могилу сына, воздать почести его могиле, убаюкать душу и поблагодарить за отвагу и без конца, до самого рассвета следующего дня — вымаливать у сгинувшей в бою малютки прощение. Нет, Зуко нисколечко не был похож на минувшего в поле битвы Лу Тена, но Айро в обратном не переубедить, Айро не хотел этого знать. Как и не хотел замечать, что с племянником что-то, как будто, не так, что Зуко мается, как неприкаянный. Его гнетет и распирает, как считал дядя — утраченная честь и семья, но ведь Озай с Азулой не та потеря, по которой стоить сотрясать воздух. Ну не станешь ты Хозяином Огня, ну и что? Айро вот тоже не стал, хотя по старшинству имел больше привилегий, да и сам Азулон склонялся к его кандидатуре, но ведь это не помешало Озаю занять трон. Ох, ну и времена настанут, когда Азула взойдет на трон… — Айро осекся, прячась за большой булыжник, слыша чьи-то притихшие крадущиеся шаги. Азула взойдет на трон? Он удивился той легкости этих мыслей, что без запинки пролились, словно чернила на бумагу. А ведь он не замечал раньше за собой той непоколебимой уверенности, с которой был убежден, что именно Азула — королева. Но это все глупости, Зуко достоин этого места, сейчас дядя его понатаскает, вытащит за уши из пучины горя и страданий, подарив другую жизнь. И уж если не суждено племяннику вершить и главенствовать Страной Огня — значит и не надо! Духи предостерегают от греха подальше! Лучше чайную в Ба Синг Се откроем, да и чаем всех опоим, ежели опять кровь проливать… Нет, гиблое это дело. Гиблое! Не лезь в политику, сынок, не лезь! Не лезь в бой, сынок, не надо! Давай лучше тихо-мирно переждем тяжелые времена за оградой Ба Синг Се — в городе, где нет войны…       — Эй вы! — послышался дерзкий недовольный возглас. Айро не успел и мизинцем пошевелить, как земля из-под ног взбеленилась и вонзилась ему больно в пятки, прямо по его пяточным шпорам. Айро вскрикнул, повалившись наземь, получив сверху каменный пинок в копчик.       — Ой-ой-ой, как же болит моя старая поясница! Как ноют ноги! — а ведь Озай был молод и полон сил, развевая свою длинную гордую гриву по ветру. Взгляд Озая устремлялся ввысь, его улыбка услаждала небу, а взор тонул в Долине Забвений. Озай был не от мира сего, его желания всегда простирались стремглав в какие-то большие надежды. Брату досталось много всего великолепного, что он халатно растерял — все как сквозь пальцы улетело: красавица жена, прекрасный чуткий сын, непогодам умная и уникальная дочь. У Озая было все для счастья, у него в полной мере имелся тот уединенный маленький мирок, в котором он мог залечить свои раны, вырасти из детских обид — вырасти как личность и воспарить, заняв трон. Трон все сгубил. Быть у власти — значит жить, как на пороховой бочке, невозможно везде вкладываться одинаково — это слишком непосильная ноша. Только духам под силу.       — Что вы там прячетесь! — возмутился тот же голос. Айро побито потер свои ноги, переваливаясь с локтей на колени, чувствуя тот возраст, что отягощал каждое движение. Прошли те времена. Хоть Озай и потерял, практически все, он оставил ключевые для себя вещи: власть, молодость и дочь.       — Не щадишь ты меня совсем, маленькая девочка, — раскряхтелся Айро, видя перед собой темноволосую малышку, одетую в одежды народов земли. Судя по тому, как больно она защищается камнями — она достойный маг земли.       — Маленькая девочка? — насупилась она, показывая кулаки, с грозной походкой приближаясь. — Я покажу тебе маленькую девочку! — она явно была не в духе.       — Что ты, что ты! — поднял руки вверх, без бою сдавшись. — Я всего лишь бедняк. И у меня лишь грезы. Не трать на меня время, маленькая бандитка, денег у меня совсемошне нет. Могу чайком угостить, да беседу составить. Больше ни на что я не годен. Подошел мой срок… — говорил так заунывно, наблюдая встревоженность и растерянной девчонки. А ведь она не взглянула на его взметнувшиеся ввысь руки. Айро присмотрелся, протягивая пальцы в ее сторону, размахивая, наблюдая реакцию. Поразительно. Никакой. Слепая чтоль?       — Совсем чекнулся, дед? Деньги мне твои не нужны, а вот от чая не откажусь… — села она рядом, неожиданно даже для самого Айро. — Все считают меня задирой. Особенно эта мерзкая Катара! Дед, ну скажи же, что она неправа! — стукнула кулаком по земле и перед ней выросли камни.       — Ну, каждый может ошибаться. А ты, вижу я, совсем не боишься кидать громких слов на ветер, ведь ты уверенна в своей правоте уже заведомо, что напоминает мне одного человека… — улыбнулся Айро, доставая из придорожной сумочки маленький глиняный чайничек. Зуко ушел, какая жалость, хотя, он никогда не восхищался цветками жасмина, что так прекрасно расцветали с каждой кружкой.       — Ну если я все могу сама! Мне не нужна нянька! Наелась этого! — она была так эмоциональна, так несдержана, отчего и безумно мила.       — Как тебя зовут, маленькая дикарка? — улыбнулся Айро, стуча камушками над парой веток, выбивая искру собственным огнем, лишь желая запутать путницу. Щелк и огонь моментально возгорелся. Айро поставил на подставку чайничек и принялся высыпать припрятанные травы, медленно помешивая, прикрывая толстой крышкой.       — Тоф. Меня зовут Тоф Бейфонг. Я слепая девчонка, которой помыкали сначала родители, затем вот кучка путников, с которыми я увязалась, потому что якобы нужна! Да вот не чувствую я своей нужности! Нигде. Абсолютно! — она рычала как дикий зверь, а Айро мягко улыбался, видя в ней своего младшего брата, который, на самом деле был с обостренным чувством справедливости, но, в какой-то момент, что-то сломало его убеждения, убедив в обратном. Что кривить душой — Айро сам пришел к осознанию, пройдя весь путь из начала в конец, одурманенный королевскими амбициями и царственной кровью.       — Фамилия твоя красивая. А вот меня зовут Айро, — выставил перед ней кружку.       — Не похожи вы на бедняка… — нахмурилась она. — Говор не тот. Знаю я все эти премудрости роскошной жизни. Знаю, как говорят в дворянских семьях, как держат беседу. Все знаю, не обманывай меня. Я же чувствую, хоть и не вижу.       — Как же ты, позволь узнать, потеряла зрение? — стоило чайнику задымиться, как Айро разлил каждому по кружке, с нетерпением вцепляясь в чашечку.       — Родилась такой. А вы увиливаете, — усмехнулась девчонка. Айро заметил, как уставше она выглядела, как взлохмачены ее волосы, как темны ее круги под глазами, как взбалмошен весь ее вид.       — Нет, Тоф, нет. Просто, попала ты в самое сердце. Я ведь брошен. Племянник мой — бросил меня одного. Прямо, как и ты на своих компаньонов — вспылил. Собрался и покинул меня. А я один тут: старый, немощный, убитый горем и никому не нужный, в этом духами забытом месте, — сделал глоток насыщенного чаю, сдувая излишнюю горячесть. Тоф призадумалась, всего секунду молча:       — Ну знаете, ваш племянник поступил куда хуже, ибо я не бросала на перепутье немощных стариков! — засмеялась она. — Знаете, я так устала. Я ведь не спала всю ночь, оттого и несет меня, наверное. Может, ваш племянник просто плохо спит. Вы храпите и не даете ему отдохнуть.       — Что верно, то верно, — улыбнулся Айро, узнавая свой грешок. Зуко всегда пихал его в бок и так роптал, роптал, роптал на то, что Айро так бесстыдно всю ночь похрапывает, а у Айро бывало, что после крепенького чайку, разбавленного сакэ, так вообще не проснуться, и получалось, что бедный племянник был вынужден уйти куда-то в другое место, чтобы поспать. Кстати о сне: что у Азулы, что у Зуко — были аналогичные проблемы со сном, но у Азулы даже хуже. Озай, в случае себя — никогда не упоминал, но даже если бы это было и так — он никогда не признается. Все началось со смерти Азулона… или исчезновения Урсы? Айро помнит, как Азула переполошила весь дворец той роковой ночью, ведь слуги нашли ее кричащую в путах ночного коридора. Маленькая принцесса исходила весь дворец своими худенькими босыми ножками, как оказалось — в поисках мамы. Она вся запыхалась, задыхалась, навзрыд истеря, а потом даже заикалась, повторяя, что-то неразборчивое про мать. И вот она, как загнанный в угол волчонок — дичилась и беспрестанно кругами ходила, ходила, ходила, без устали всхлипывая. Лицо ее опухло, веки залепило, кожа раскраснелась — она вся расцвела красными пятнами, словно гепард. При этом не позволяя к себе подойти. Она слонялась сквозь всех, кто пытался ее поймать, усмирить и успокоить, словно не замечая, будто никого из них не существует. В ту секунду, в то мгновение она существовала в каком-то незыблемом невидимом мире, говоря краткими бредовыми фразами, не переставая плакать и в истерике задыхаться. Тогда дядя Айро пошел на хитрость, ведь Озая не было слышно несколько недель. Это исчезновение Урсы ударило по всей империи в то время. Озай месяц не выходил из своей комнаты, Айро с силой распахивал двери его покоев, опаивая сакэ, наблюдая его полуголый разбереженный вид. Тогда он потерял не только честь, но и лицо. На нем не было лица. Он не плакал. Он не разговаривал. Он не ел. И тогда Айро хитростью заставлял брата хоть как-то питаться. Ну и нарасхват тогда был Айро, — он один, потеряв сына, практически упав в бездну той депрессивной лавины — был вынужденно оторван от тех нежных засасывающих разгромных чувств, ведь вся его семья пребывала в таком разрушительном состоянии, раскалываясь на кусочки. Бедный племянник начал постоянно трястись, у Зуко стал заметным нервный тик — он так резко щурил брови, а затем расслаблял, делая это практически непроизвольно, не замечая, не в соответствии с ситуацией. Разгромлены оказались все, остался один Айро, он осознавал ту ответственность, что свалилась тяжким грузом на его плечи. Он ведь перешагнул седой рубеж, прошел войну, но ступил уже на путь старейшины — мудрость и безвозмездность — та часть, которой как никогда пришлось уделять больше всего времени. Зуко закрылся в себе, дергался, кричал, закрывая уши, стоило чему-то взволновать его столь резко и неожиданно. И что тогда сделал Айро? Айро был вынужден колдовать над травами, примешивая во все это свой любимый сакэ. Глоточек Азуле перед сном, глоточек Зуко — с детьми было проще, а вот Озай упирался. Он сильный и здоровый мужик, у которого сокрушительный удар, даже если бил без замаха: сколько раз Айро уворачивался от недовольства брата — он не считал, чувствуя свою вину перед ним. Вот он — Озай, выросший в бесспорно сильного и красивого мужчину, но которого Айро так бесчестно и не по-братски бросил один на один с таким взвинченным параноиком-Азулоном. Все ведь ему досталось: издевки, упреки, недовольство, вечное сравнивание, оскорбления. Озай с презрением и раздражением смотрел всегда куда-то вдаль, никогда не обращаясь к брату. Озай с самого детства был немного странненьким: он поздно стал говорить, что очень возмущало отца, Озай мог сидеть в комнате и играть так очень долго, пока дворец не вспоминал о его наличии, он не общался с другими детьми и как будто не имел в этом потребности. Азулон проклинал себя за такого сына, мало того, что под старость родился, так еще и с придурковатостями. Азулон никогда не видел Озая на троне, а Озай, видимо, взошел на престол из-за обиды, лишь бы сделать наперекор, лишь бы доказать, ну и, конечно же, чтобы показать брату, что не тот любимчик Азулона. Да ради духов! — Айро ни разу не расстроился, а даже порадовался за брата, хотя и беспокоился о нем, ведь взошел он на престол с таким переломным моментом в собственной судьбе: смерть отца, исчезновение жены, апатия детей. Все стало валиться и разваливаться — как песок сквозь пальцы пролетело. Айро окинул взглядом буйную Тоф, которая невозмутимо прилегла, устало прикрывая глаза, облокачиваясь на камень. Спасительный сакэ всегда дает отвести душу, — Айро улыбнулся, понимая, что подарил сон еще одному ребенку.       — Как думаете, — обернулась она к Айро, — почему народ огня не свергнет узурпатора Озая? Неужели саму Страну Огня все устраивает? — на этих ее словах, Айро с печалью улыбнулся, ведь так рассуждает тот, кто никогда не жил в Стране Огня.       — Есть одна интересная пьеса, называется «Любовь Драконов», — растягивая слова в гармошку, начал убаюкивающе Айро, видя, как Тоф полностью раскумарило с тяжелым вздохом. — Дело в том, что правящая семья в Стране Огня — это не обычная семья, по легенде — они берут свое начало от самой императрицы драконов и ее супруга-дракона Норена. Конечно, это все можно считать красивой сказкой, но именно эта семья считается потомками чуть ли не духов. Да и сам народ страны огня не считает, что живет плохо или хуже остальных. Там достаточно крепкая экономика, несмотря на то, что тяготы войны отразились на государственной казне. Хозяин Огня Озай — явно расточительствует, если он не прекратит, то в конечном итоге — он просто разбазарит накопленное и приумноженное еще со времен аватара Зето. Войну пора заканчивать.

*      *      *

      — Помогите! — доносится до него чей-то истерический крик. — Прошу вас, — слыша уже более разборчиво, принц разлепляет глаза, щурясь с лучистого полуденного солнца, кажется, видя что-то в небе! Он вскочил на ноги, не веря своим глазам. Что это? Длинная извивающаяся и очень далекая, летела по небу словно рыба рассекала речную воду, гуттаперчевая, издалека — малюсенькая, белоснежная… змея? Зуко прикрывает ладонью солнце, стараясь вглядеться в эту движущуюся фигуру, которая была слишком далеко, мимолетно рассекая воздух, сливаясь с белоснежностью облаков. Что это?! Еще никогда ранее Зуко не приходилось видеть таких причудливых птиц! Это не птица!       — Я знаю, что мы с вами едва знакомы, — женский, заунывный и уже немного осипший в плаче голос, заставляет Зуко обернуться. — Но они украли Ли, — начала она, спрыгивая с повозки, на которой приехала, делая к принцу пару наступательных шагов, останавливаясь в паре недойденных метров. Да, это они. Они дали Зуко кров, не шибко свежий ужин и холодный амбар с волнами сена для ночевки — ужасно, но на первое время сгодится. Зуко не был на них в обиде, хоть его гордость и была задета, и он считал, что заслуживает большего, ведь если бы они знали, кто его сестра… Он не понял, в какой момент решил, что может апеллировать Азулой, как собственным беспроигрышным козырем, даже не отцом — нет, а именно Азулой, возможно, потому что все чаще и чаще принц начал припоминать их веселую юность?       — Ночью на Ли напали, — запыхаясь, и очень взволнованно продолжила она. — Он сказал, что встретил страшное привидение, а затем… затем, не знаю, что на него нашло, но он ввязался в драку с местной стражей, в итоге те повязали его, сказав, что раз он такой смелый, то его место на войне. Вы так внезапно исчезли, понимаю, мы — не ваша забота, но кроме вас — мне некого просить о помощи.       — Хорошо, — невзначай кивнул Зуко, вываливая на показ свое красноречивое и привлекательное благородство, ведь он — не убийца, не вор и не мошенник. Он — благочестивый принц Нации Огня, просто недопонятый герой, да и вообще чести в нем хоть отбавляй. И уж если его столь слёзно молят — стоит снизить пыл и подать просящему руку помощи, ведь не оскудеет рука дающего. Зуко, сногсшибательно и очень представительно, проводит ладонями, вплетая пальцы, по своим жестким коротким волосам, что смело покрывали его голову, открывая вид на по-королевски высокий лоб и извилистый контур роста волос. Он бережно приглаживает виски, ощущая, как приятно-коротка его прическа, как рассыпаются под пальцами волосы, тут же вставая на свое место. Минуя нерасторопность изнеженной горем женщины, Зуко бросается к своему скакуну, молниеносно оседлав, наскоро удаляясь, понимая, что рейдерская шайка орудует в самом центре города. Он отдалялся от зеленых просторов, по которым направлялся прочь из этого гиблого места, чтобы вновь вернуться туда, где его пытались заклевать эти премерзкие олухи, которые даже понятия не имеют, с кем связались, что, вообще-то, в его роду полно великих магов огня… которым он, к собственному горькому сожалению — не являлся, удача как-то мимолетно и слабохарактерно миновала такого великолепного и незабываемого принца Зуко, который лишь вспыхивал от того возмущения, что горело и настаивалось в нем столько лет. И вот, когда он, убивая Азулу, смотрел на нее, в нем самом словно что-то в одночасье лопнуло, как будто, он посягнул не только на отца и его предков, а на самого себя, на Синюю Маску.       Что ты скрываешь, принц Зуко?       Он моментально спрыгивает с еще бегущего коня, ровно и без колебаний приземляясь, вставая в честолюбивую нападающую позу, тесненный деревянными домиками, меж которых с интересом собралась толпа престарелых горожан. Где-то там — в центре, на него смотрел связанный, с зубными щелями, маленький Ли, которому Зуко молча и неприветливо кивнул, увидев детский восторг. Да, именно это должен вызывать истинный наследник Нации Огня — восхищение и благодать. Смотрите, кто соизволил одарить вас вниманием! Близость с Азулой дала Зуко так много преимуществ, о которых он мог лишь украдкой подозревать, оставаясь наедине с собой. Она словно делилась с ним своей силой, своим величием и своей непробиваемостью. Он выхватывает двойные палаши, отбиваясь и ловко уворачиваясь сразу от нескольких нападающих, что решили взять его количеством, но не качеством. Разве могут эти неотесанные болваны и предположить, что учителями Зуко были лучшие, включая его сестру и отца? Поворот, лезвие сверкает в зенитном солнце, ослепляя противника, пока принц возносит ответный удар нападающему сзади, моментально откидывая в стену, угрожающе разрезав воздух. До него донеслись ликующие вопли поддерживающей и продажной толпы. Хлеба и зрелищ! Пока он им нужен — он их герой. Поверженные не сдавались, под громким басом предводителя, вынужденные встать и теснить принца, который, с легкостью и, несвойственной ему усмешкой Азулы — раскидал обоих, возвращая себе то самое — недовольное и непроницаемое лицо, ведь истинным лицом Зуко была синяя маска. Еще двое сильных рослых мужчин налетели на него, тыча палками и острыми пиками. Взлетая в прыжке, обламывая острые концы одним взмахов двойных палашей, Зуко пинает каждого в солнечное сплетение, ранив обоих, выбив у одно землю из-под ног, наблюдая, как его лицо встретилось с сухим песком. Отдышавшись, проникаясь приторным вкусом битвы, Зуко с призывом взирал на последнего и самого грозного в этой команде разбойников: тот злобно закричал, покрутив в руках два гигантских молота, чеканистыми крупными шагами выбивая землю, призывая из самых недр. Зуко опешил, будучи неготовым, что нарвется на мага земли. Отбив булыжники точными ударами молота, те полетели в принца. Разрубая до звенящих вибраций собственных мечей, камни, Зуко обозлился, жалея наточенные любимые лезвия. Левой. Правой. Левой. Правой. Он орудовал мечами как своими руками, точно и без осечек отражая каждый нечестный удар мага земли. Он же не использует магию против него! Неужели так сложно сражаться с людьми на равных? — вспылил Зуко, реагируя на продолжительный звон мечей, не желая затупить лезвия или лишиться их вовсе. Да гори все огнем! — скрещивает мечи, мимолетно разводя в стороны, раскидывая припрятанный огнедышащий огонь, прожигая соседние дома, поджигая землю, угрожая оставить от этой мерзкой деревеньки лишь руины. Маг земли на секунду опешил, остановился, теряя бдительность, а продажная толпа в момент замолкла, кажется, поддерживая уже не спасителя, а нападавшего, ведь важно в этом поединке только одно — магия огня. Кто маг огня — тот и неправ! Маргинальная логика! — Зуко яростно бьет, охваченными пламенем палашами, разжигаясь в битве не на шутку, подбираясь в своем нападении все ближе и ближе к обидчику, подрывая землю под ногами, вдогонку бросая пламенные искры. И вот враг, обуреваемый огнем, пятится жалко назад, от сильного удара Зуко — врезаясь в стену, что тут же проломилась, осыпая камнями, заикаясь он проговаривает:       — К-кто ты такой?       — Меня зовут Зуко, — с облегчением признается, тяготясь с вечного томного молчания, что приходилось выдерживать дни напролет. — Я — сын принцессы Урсы и Хозяина Огня Озая, — без единой эмоции смотрит на них, а голос его высокопарно кричит, да так, чтобы услышала каждая шваль в этом захолустье. Чтобы знали, с кем имеют дело — безродные дворняги. — Принц людей огня и наследник престола, — эта фраза оказалась для него самой желанной и обуревающей все сознание. Он все равно считал себя таковым — победителем, а не проигравшим.       — Врешь! — скрипучим и таким мерзотным голосом отозвался какой-то старикашка в оборванных одеждах, грозно вцепляясь в трость. — Я о тебе слышал! — тычет пальцем, привлекая к себе и Зуко внимание. — Ты не принц, а изгой! Твой отец обжег тебя и прогнал! — на этих его словах, спасенный Зуко Ли, обескураженно и очень разочарованно схмурился, даже несмотря на то, что Зуко одним ловким ударом прорвал плети, которыми тот оказался привязан как зверь на потешье публики — к деревянному столбу. Ни малейшей благодарности или хотя бы страха, все взирали на него, как на дикого волка, что только прибежал из леса. Все махали ему руками, грозно выплевывая оскорбления, хорошо еще не обкидывая помоями и камнями, не имея наглости напасть и разодрать всей этой кричащей кучей.       — Не приближайтесь! — закрыла собой мальчика мать, та самая, что со слезами на глазах вымаливала помощь. Зуко возмутительно и очень прищурено смотрел на них обоих, не имея в закромах сердца ни единой жалости, сострадания или стыда по отношению к ним — одно презрение и обиду. Они слишком жалки и никчемны, чтобы пережить его величие, его мощь — в них говорил неконтролируемый пламенный страх и ненависть. Зуко кратко бросил взор на мальчишку, вспоминая, как напугал его в полях кукурузы минувшей ночью. Интересно, он задается вопросом, откуда у Зуко эти мечи, после такой бесстыдной кражи?       — Ненавижу тебя! — выплюнул мальчишка, прячась за мать, строя рожи за ее спиной. Не проронив ни одного чувства, на самом деле преисполнясь в собственном великолепии и величии, получая истинное наслаждение от их ненависти и их противоречивых взглядов, Зуко гордо и приосанившись прошел мимо оголтелой толпы, чувствуя, что его происхождение ввело в ступор и дрожь немногочисленное население этого забытого края вселенной. Запрыгивая на своего коня, не имея и малейшего угрызения совести, отрицая любые человеческие привязанности и отношения — он помчался вперед, вглядываясь в небо, желая нагнать того знаменосного змея, что удалось разглядеть тогда в небесах! Зуко помнил, куда оно летело, куда направлялись его извивающие порхающие порывы, подгоняемые ветром, оно само было словно вихрь, кажется, сбиваясь во время полета в спираль, следом в прыжке распрямляясь, размеренно плывя словно лодка по течению. Юг. Оно летело на юг.       Он бежал и бежал, подгоняемый остаточной сытостью, отступившей усталостью и таким ярким непередаваемым чутьем, он мог ошибаться на счет всего на свете, но это предчувствие… Предчувствие опасности, страстной разрядки — просто изводило в предзнаменовании скорой эйфории, которая по силе сравнима разве что с бурным оргазмом, который дарила ему, разве что Азула. Он пробирался сквозь каменистую чащу, все дальше и дальше убегая от той затхлой деревеньки, где наглые людишки попытались сбить его спесь, попытались заставить усомниться в величии принца Зуко. Но он знал, что видел! Он знал, кем и когда был рожден, его путь тернист, но не непроходим — да, обычным сельчанам, что судьбой предрешено решать аграрные вопросы — никогда не понять возвышенности и всеобъемлющности Зуко. День был настолько жарким, что, кажется, корона Азулы стала жечь грудину, но Зуко не останавливался, подгоняя коня, вынуждая мчать все быстрее и быстрее, пока ветер не стал преградой глазам, занося всякие песчинки. Утираясь рукавом, Зуко продолжал беспощадно гнать лошадь, обзывая и угрожая разделаться, если она хоть на секунду замедлит свой шаг. Он уже слышал свист ветра, голова похолодела, пальцы до отпечатков впились в поводья, пока за невысоким пригорком не показалась полуразрушенная деревенька, на вид — абсолютно заброшенная. «Ту Зин», — гласила надпись главных стен. Он не переставал всматриваться в небо, ища то божество, что явилось его королевскому взору. Подбираясь откуда-то сбоку, втискиваясь в дыру заборной стены, Зуко, скачет дальше, резко натягивая поводья, еле удерживаясь в седле, заставляя лошадь притормозить, ведь ему показалось… ему ведь показалось? Медленно, срываясь на коня из-за собственного перенапряжения, Зуко дает тому затрещину, в сожалении отпуская, спрыгивая и опасливо пробираясь по стеночке, зажатый малюсеньким узеньким переулком, подбираясь к широкой раскинувшейся улице, из которой доносились знакомые голоса. Да настолько узнаваемые, что Зуко с придыханием вслушивался в ту мелодию звуков, которая казалась ему сначала бредом сумасшедшего, затем проклятьем загробного мира, потом муками совести и банальной фантазией, и только лишь после он удостоверился в своей адекватности — разлечив голос аватара. Подул скверный прохладный ветерок и на Зуко налетел комок вонючих белых шерстин, которые он моментально поймал, поморщившись с отвращения. Он обратил внимание, что по дороге разбросана та же самая белая шерсть, что очень напоминала только одно… шерсть бизона аватара, а эта вонь… ее трудно с чем-то спутать. Зуко еще раз отряхнулся, выглядывая украдкой, видя разбитый и такой странный вид аватара. Мальчишка еле стоял на ногах, при этом будучи серьезным, лицо его было напряженным и усталым, а следом до Зуко доносится этот привлекательный переливистый голосок, который снился в ночи, которым бредило сознание, стоило вспомнить о ней. О тех ярких эмоциях, что дарила она принцу Зуко. Он сжимает пальцы в кулаки, больно побиваясь затылком о обветшалую стену, желая выбить из себя всю дурь. Азула! Она жива! И тут Зуко сам не понимал: рад он или опечален, но одно он знал точно — эта встреча, которой он так давно бредил — долгожданная.       — Ты правда хочешь со мной драться? — ее смешок, и Зуко, прикрыв глаза, даже увидел то, с каким лицо это было сказано.       — Да. Хочу, — Зуко резко, не успев осмыслить, действуя на одном импульсе — выскакивает, отгораживая собой аватара, принимая боевую позу, пока глаза его мимолетно, но очень въедливо бороздили по ее лицу. Она? Не она? Фантазия? А вдруг Озай нашел себе новую Азулу, та умерла, а эта будет теперь запасной, ведь признаться в том, что убили твою горячо-любимую дочь — слишком мужественный и невыносимый даже для помыслов Озая — поступок. Она собственной персоной, без единого синяка, с таким же блистательным камео — лучезарно и очень коварно улыбалась, но кому? Неужели Аангу? — Зуко приходит в неистовство, желая обуревать ее вниманием полностью. Да, здесь, конечно же — аватар, он, бесспорно, необходим для дела всей его чести, но это все потом — сначала личные счеты. Он помнил, с какой ненавистью окунал внимание в письмо Джао, проходясь глазами по тем ядовитым для чести строкам. Она явно была его любовницей, Джао точно успел оприходовать ее властолюбие. Ну вы только посмотрите на нее — да она же вылитая шлюха! Он не понимал, чего было в нем больше: старых обид или новых, но одно он знал точно — наконец-то они встретились. И она ведь совсем не изменилась, сколько бы нападений Синей Маски на нее не обрушилось — Азула оставалась непреклонной, несгибаемой, несломимой, хоть и довольно озадаченной. Как же он ждал этой встречи! Жаждал!       — А я думала, где же наш Зузу… — хитрая усмешка, отдающая по телу привычной и такой окрыляющей дрожью, его всего пробирало, стоило ему всмотреться в эти прищуренные волчьи глаза. Ах, она была столь непревзойденна, столь мелочна, но не двулична, в отличие от принца Зуко. Он ввергал себя в то блаженное неистовство, когда находился рядом с ней, и именно это в себе он не мог контролировать никогда, а ведь когда Азула начала понимать то волнение брата — тотчас же стала этим манипулировать. Ох, она была столь безжалостна с ним, насколько это может представить уничиженная мужская гордость. Побывать в ее лапах — это было ошибкой, за которую он расплатился собственным лицом. Ведь это все ты — гнусная стерва! Он смотрел на нее, ощущая ту насмешку, те искры, что так и плясали у Азулы в глазах. Интересно, что она чувствует от их долгожданной встречи? Она вообще что-нибудь чувствует?       — Зузу… — смеется Аанг, повторяя, ребячески прикрывая уста, заставляя Азулу воспрять с новой силой, ведь даже такая поддержка задирала ее королевский заносчивый нос. Да, Азула однозначно была не удивлена увидеть Зуко, даже наоборот — он был тем, на кого ей хотелось взглянуть после того погромного неудачного захвата, в котором его силы оказались неравны. Насколько же он жалок, этот Зузу. Мой Зузу, — Азула разглядывала брата и вид его вызывал в ней бурные чувства, он так изменился. Его не узнать, это больше не та отвратительная лысая башка. Она секундно опустила глаза, не стерпев его огненный напор — излишне тяжкий и душный. Зуко можно было ощущать. Зуко тяжелый человек, и был таковым всегда. Она с радостью примет бой с ним, но, пусть он не думает, что он один в поле ее зрения…       — Он мой, — Зуко видит, что ее внимание недолговечно, прямо, как у маленького ребенка, но слово Аанга не может стать последним. Аанг не может оттеснить ее от Зуко — нет, никогда. Смотри на меня, бей меня, — прискорбно вспоминает мать, возгораясь от воспоминаний, как полз на ее зов, словно животное, такой унизительный и заставляющий трепетать жест. Хотел ли он подобного снова? Он был так виноват перед… перед кем? Смеется его внутренний голос, порождая на лице злобную ужимку, на которую Азула моментально реагирует, одаривая тем же. Значит ли это, что их мысли — нашли свою точку пересечения?       — Я никуда не уйду, — перехватывает она, не давая Зуко поставить точку в вопросе: чье слово последнее? И, кажется, будто они вовсю забыли про Аанга, который был как проводник. Вы что, думаете каждый из них заинтересован друг другом? Нет! Никогда такому не бывать! Цель обоих — лысый проворный аватар, никак не личные счеты. Не выдерживая такого бурного и горячего накала ее подозрительного взгляда, а вдруг она думала: «Зуко, ты тот, кто совершил попытку похоронить меня в яме?» — нападает первым, обращая против своих страхов огонь в ее сторону, который она тотчас же разбивает, вперив встречный, и Зуко ахнул, внимая той лазурной сверкающей жгучей голубизне, которую раньше он никогда не встречал, не видел и не предполагал. До Аанга долетают ее синие обуреваемые потоки, стравливая обоих, он раскручивает посох и взлетает словно птица, оставляя брата и сестру вершить самосуд их необъятных гордынь. Она крадется к нему ближе, кажется, намеренно упуская Аанга, снося Зуко порывом пламени, в последний момент Зуко уворачивается, задаваясь беспрестанно вопросами, ведь ее пламя рушило его собственное. Ее огонь прожигал сильнее, и тот жар, что он испытывал — был пугающим, обуревающим и венценосным. Почему он синий? Прямо, как его маска? Может быть, это как-то связано? Выворачиваясь из-под ее атак, начиная опасливо убегать, исподтишка не переставая стрелять рыжим огнем, Зуко старается добраться до Азулы, прижимая ее все сильнее и сильнее, заставая врасплох в тупике. И тут, скрытая в прохладной тени, она невинно разводит руки, привлекая внимание и обескураживая таким загадочным жестом. Она явно дала ему возможность отвести душу, словно ее саму что-то мучило столь долгое время, и вот, когда она так стремительно приближается к нему, на самом деле, готовая в любой момент ударить насмерть, Зуко продолжал грозно пялиться, околдованный ее практически безвольной улыбкой. Он выскакивает вперед, прижимая к стене, обескураженный этим снисходительным бездействием, они даже в какой-то момент забылись, упуская из виду проворного аватара. Хватает ее за грудки, а она ловко, играючи выворачивается, давая возможность схватить себя за руку, и стоило его коже коснуться ее, как они со странным интересом всматриваются друг в друга, будто задаваясь одним и тем же вопросом: ты чувствуешь? Она мимолетно хихикнула, выходя на освещенную солнцем часть, прижимаясь к стене под его пристальным, нарушающим любые границы, напором. Его дыхание и взор порождали в ней странные необъяснимые мысли. Она рассматривала его, пытаясь уловить: что нынче так влечет к нему и есть ли на это самое простейшее объяснение? Он казался ей таким до боли знакомым, словно они уже где-то и когда-то встречались, и она рассуждала о брате как о ком-то чужом, что вводило принцессу в ступор, ведь это всего лишь Зуко, которого она знала, как облупленного — с самого детства. Но не этого Зуко. Этот его взгляд, эти его плечи… нет — этого Зуко она не знала. Это кто-то чужой. Кто-то другой. Она касается его плеча вожделенно и с опаской, не переставая держать взглядом, пальцы и ладонь медленно ползут ввысь, поднимаясь по плавному изгибу к самой шее. Азула неспеша, все ещё приковывая его взор к своему, скользит пальцами ещё выше, минуя шею, пока не окунает свои когти в его темные короткие волосы. Азула не могла вспомнить, когда ещё Зуко казался ей столь пленительным, роскошным, у него притягательно-красивый и утонченный извилистый рост волос, сами волосы отличались особой послушностью — безупречно прямые. Она была вне себя от томности столь интимного и даже неприличного момента. Она была к нему столь близко, что между ними не осталось и зазора, легкий полубок, припадающий к его левой части — она все же не доверяла ему всецело. Испытывая покатые приятные неровности его головы, скользя по бархатистой коже, разделяя и взбивая приятные густые волосы, Азула минует затылок, затем темечко, чтобы резко сомкнуть пальцы на мрачных прядях, оттягивая резко, желая нанести больше неожиданности, чем боли. Зуко стерпел практически молча, выдавая всю гамму разочарования, ни разу не удивления и раздражения, смешанного с какой-то безудержной похотью.       — Стриженный! — подмечает она. — Впервые вижу тебя таким. А тебе идёт. Мне нравится, — наслаждается, упивается моментом, когда ее пальцы ощупывают его полностью, а сердца соприкасаются. Манящее бурное наслаждение вызывал один лишь факт того, насколько он к ней близок.       — Ты просто невероятно чокнутая, — схватил ее за горло, с силой прижимая к холодной полуразрушенной стене. Ее присутствие все делало необыкновенным. Она ухмылялась, пока ее рука все ещё прижималась к его хребтине, на которой она прощупывала округлые позвонки, чувствуя его жар, что поднимался выше собственной кожи, касаясь Азулы. Она искренне и дурманяще млела от долгожданной и желанной встречи с ним. Ее улыбка не внушала доверия, сознание Зуко боролось с непобедимым желанием бежать, спасаться, никогда более не встречаясь со взглядом этой несдержанной опасной выскочки.       — Когда я смотрю в твои глаза… — с придыханием начала она, бесцеремонно поглаживая, замечая, насколько он вырос по сравнению с ней, — у меня ощущения, что они мои, — она сказала это, опасно приблизившись, почти касаясь губами его шеи. Он чувствовал огненное дыхание, что в действительности обжигало, готовое вот-вот наставить новых шрамов. Он молчал на каждую ее провокацию, наслаждаясь тем, что чувствует себя рядом с ней незабываемо — по-мужски, желанно, вожделенно. Она дарила ему столь сильную гамму чувств, это доставляло особое ни с чем не сравнимое удовольствие — ее ядовитая близость.       — Зу-зу, — другой рукой нежно и лишь слегка касается его подбородка, располагая, уверяя в своей беззащитности.       — Что? — пленила, он был почти готов сдаться ей, искренне цепляясь за единственный канат, что вытаскивал его из столь топкого болота — ничем не залеченная ненависть к ней. Он ненавидел ее столь же сильно, сколь готов был признаваться в безудержной отравляющей любви. Зуко не мог позволить себе открыться ей — это могло стоить ему целого лица, она была однозначно опаснее Озая.       — Поцелуй меня, — ее длиннющие острые ногти призывно щекотали. — Это приказ! — она сказала это столь дерзко, что всклокотала в нем стремительное рвение подчиниться. Он не отдавал себе отчёт, все ещё испытывая внутри борьбу двух драконов, двух солнц. Любовь-ненависть, страсть-ярость, блаженство-боль. Он не мог ослушаться приказа, особенно, от наследной принцессы своей страны — он искал любой повод, лишь бы поддаться. Не раздумывая, он бросился к ней, сливаясь в жарком мокром поцелуе, бороздя руками у неё по лицу, груди, спине, желая, чтобы этот миг никогда не кончался. В данный момент он был готов отказаться от трона, только бы провести с ней ночь. Его мысли уже давно не казались постыдными или неправильными.       — Ещё! — в перерыве приказывает, хватая его за обожженную часть лица, пребывая в небывалом восторге, разгоняя одубевшие струны своей души.       Его руки сильные, горячие, торопливые, он уже полез расстегивать ее ворот, забывая обо всем на свете, ловя момент истины, который, возможно, безвозвратно исчезнет, если прямо сейчас он не воспользуется любвеобильностью сестры:       — Забери меня обратно. Во дворец. Я знаю, это в твоих силах, — ощущает себя должным, жалким и ничтожным, но ведь главное — добиться конечной цели, а не то, какие средства придётся использовать. На войне — все средства хороши.       Азула настороженно отстранилась, но ведь именно этого она и ждала — Зуко был уверен. Она заглядывала в его глаза, пытаясь сдержать ту насмешку, что вырывалась из нее клоками, плевками, издевками, которую она бесстыдно глотала будто кашель, стараясь проигнорировать такую удивительную прозаичную очевидную просьбу. Ее взор был как увесистый груз, он ощущал себя идиотом, когда она вот так бесхитростно и с пренебрежением отпускала в его сторону такие тянущиеся задумчивые ужимки, не давая абсолютно никакого желаемого ответа, игнорируя прямо, как мать! Урса всегда так делала! А еще делала вид, будто не слышит, хотя все она понимает, все она слышит.       — Одно условие, и ты обратно в семье: избавься от этого ужасного шрама, — Азула хватает его за грудки, дерзко и в беспамятстве целуя, испытывая тот ток, что рябью проходился по ее жилам и венам, стоило им соприкоснуться в этом полуэротическом танце. Он также же мнимо пытался противиться этому — выбросить из головы, но когда касался Азулы, то кровь в венах, подобно огню — разгонялась. Куда бы он не бежал, куда бы не шел — все дороги приведут его к ней! Ей даже не требовалось трогать, дабы возмутительное тепло из самых недр вновь возникло. Он ощущал ее такое близкое, пошлое до мурашек — прикосновение, практически к мелодично дрожащим фибрам его души, а также ее опьяняющее распаляющее бурную фантазию — глубокое размеренное дыхание. Он осторожно скользит по ее талии, останавливаясь на запястье, начиная считать тот точный, выстреливающий ударами, слегка повышенный пульс — и это было практически невесомо, неощутимо. Кажется, она напряглась, растерянная, совершенно не понимая, чего же ей следует ожидать. Чем ближе он к ней — тем сильнее это чувство внутри, такое выжигающее, опьяняющее, уносящее. Ее губы как манящий приторный напиток, что он так властно и своевольно смело целовал, немедля, не смущаясь, делая это так, будто очень давно жаждал. Или это она поглощала и кружила голову одним своим дерзким выпадом? Открытым, развязным, страстным. У него внутри все переворачивалось, гнездилось, елозило — не находя успокоения, наполняя жаром до краев. Он едва не простонал, получая от поцелуя, какое-то необъяснимое наслаждение, что было сравнимо разве что с безумием.       — Эй! Вы там живы? — послышались семенящие шаги. Они обернулись, разлепляя свой полюбовный наважденческий поцелуй, обращая взоры на лысого удивленного мальчика. — Хм, а я было подумал, что это твоя сестра, — затараторил Аанг, вызывая у Азулы приступ смеха, после чего она безжалостно и очень легкомысленно оттолкнула Зуко, бросившись на Аанга как дикая пантера, направляя в мальчишку лазурное пламя. У неё как будто открылось второе дыхание, что не скажешь о Зуко, который ещё некоторое время сокрушался, пытаясь прийти в себя. Найти, отыскать, погрязший и растерявший былую сноровку в омуте тех ядовитых пагубных чувств, что лавиной его накрыли. Он был переполнен старой и новой обидой, это вызвало у него огненный приступ, он уже просто не желал что-то сдерживать. С особым рвением стал выслеживать Азулу, пытаясь оставить на ней свой огненный ревностный след. И все же, как же он был рад, что не убил ее тогда…       — Кто тебя учил драться, Зу-зу? — посмеивается над ним, отбиваясь от двух магов сразу, без труда маневрируя из стороны в сторону, находя в этом своё успокоение. Она была столь взвинчена, безжалостна, что наподдать огненной взбучки каждому из них было для неё мечтой. А тут и придурочный братец и жалкий аватар — она выиграла с первой же ставки. Отчаянно, бешено, с истинным наслаждением била сначала Аанга, а затем брата. И даже они вдвоём не могли справиться с ее безграничной мощью. Азула представляла себя в танце, уже начиная от скуки подпевать, парадируя национальный танец, плавно подлетая то к одному противнику, то к другому, напоминая неуемную гуттаперчевую акробатку, вызывая в их лицах больше удручения, а в телах — изнурения. Она была вне себя от той неистовой силы, что гнездилась и распирала, считая, что Зуко поделился с ней своей напористостью через собственную любовную горячку, которая все еще виднелась на его обожжённом обидой лице.       — Бесспорно, ты моя первая любовь, Зу-зу, — она была в неудержимом блаженстве, побеждая брата, видя, как ее слова только больше ранят его. Куда бы она не побежала, Зуко везде шёл по ее следу, чуть ли не наступая на пятки, хотя Азулу уже больше интересовал аватар. Маленький никчемный, похожий на позорного карлика, коих полно на увеселительных ярмарках в честь летнего праздника солнца. Его эти синие стрелы скорее, как роспись о его никудышность и отсталости. Ортодоксальности. Оплот вымирания. Последний маг воздуха. Пора бы отправить его к вымершим предкам, — Азула не могла перестать добивать Аанга, схваченная врасплох Зуко. Аватар взмахнул ввысь, пытаясь улететь на своих бумажных крыльях. Азула ровным и четким ударом отбрасывает его посох, считая, что обезоружила. Аанг попятился, взбираясь на полуразрушенную крышу здания, наскоро и очень стремительно увиливая от тех пламенных нитей, что разрезали стены и углы здания, заставляя аватара бегом карабкаться за оставшиеся стеночки. Взмывая в воздух, получая поддержку от самой стихии, он прячется за выступом. Азула чувствовала назойливый раздражающий хвост в виде собственного никчемного брата, он уже порядком поднадоел ей, махая и стреляя огненными потоками, что без особых усилий удавалось разбить голубым едким пламенем. Она даже сама не поняла, в какой момент духи наградили ее таким талантом. В погоне за аватаром, она вбегает в здание, вовремя ухватываясь за край стены, практически сваливаясь вниз, удачно балансируя благодаря своему небольшому весу, отскакивая, подражая Тай Ли, к другой части полуразрушенного дома, наблюдая за левитирующим Аангом, что насмешливо передавал привет. Послышался гул нерасторопных шагов, Зуко вбегает, абсолютно ничего не подозревая, с криком рухнув в полуразрушенный фундамент, погрязнув в обломках и каменных градинах. Азула скорчила надменный вид, закатывая глаза от той тривиальности происходящего, посмеивается над тем, какой же у нее все-таки недальновидный и нечуткий брат. Аватар пользуется моментом и выскальзывает, удирая по ветру, прячась в очередном запустелом здании, она уже нагоняет его, как откуда ни возьмись, словно поджидая, выбегает и преграждает путь неотесанный мальчишка, размахивающий бумерангом, облаченный в ее любимый цвет, но нелюбимые одежды племен воды. Видимо, один из прихвостней аватара, Азула уклоняется от его очередной нападки, удивляясь с того, откуда они все повылазили, молниеносно, практически видя все в замедленном действии, успевая обдумать следующий маневр — хватает мальчишку за руку, откидывая в сторону, заставляя встретиться носом со стеной. Кажется, она услышала его недовольный вопль, напоследок мимолетно ударив по заднице с ноги, дожидаясь того момента, когда его пальцы ослабеют и выронят острый неприглядный бумеранг. Кажется, над этим мертвым забытым городом сгустилось слишком много подвижных теней. Откуда не возьмись появляется Зуко. Ох, как же надоел. Поиграли и хватит. Его общество стало резко гнетущим в глазах принцессы, она отпрыгивает от того столпа огня, которым он целится в нее, подставляя под удар парня из племени воды. Вкладывая всю свою обуревающую злость и раздражение, Азула бьет Зуко мощным потоком своего лазурного огня, с удовлетворением наблюдая за тем, как его повалило наземь, больно ударяя затылком. Не жалко. Ни капельки не жалко. Бросает весь фокус внимания на недоделанное — одной вспышкой поджигая стены и все здание, решаясь не церемониться, загоняя Аанга в ловушку, внимая его уставшему измученному виду. Обуревающий огненный удар Аанг отбивает воздушным потоком, разнося вышестоящие балки, оказываясь заложником собственной стихии. Они придавили его к земле, в небольшом пустом и полуразрушенном помещении становилось все жарче и жарче — огонь плясал и пожирал каменные стены, совершенно не собираясь униматься. Ее взгляд такой кровожадный, такой лютый, таких глаз Аангу еще не представлялось видеть, такой обжигающий холод разил из них, а какой эмоциональной была вся нижняя часть ее лица, и какой застывшей, неподвижной — верхняя. Это будто нечеловек. Люди такими не бывают: столь беспринципными, столь свирепыми, злобными, леденящими душу… Она будоражила Аанга, наверное, также сильно, как будоражила Зуко, заставляя заиграть все струны его души, испытав такое он не понимал, как их после такого насилия унять. Он с отчуждением и почти принятием, заваленный грудой блеклых рассыпчатых камней и деревянных балок, наблюдал за тем, как Азула возносит руку с ярко-выкрашенными наточенными ногтями, готовясь нанести ожесточенный кровопролитный удар, призывая нового аватара родиться. Он был готов прощаться с жизнью, посылая пламенный привет Гияцо, как за спиной Азулы замельтешила тень, но она, опоенная пагубной страстью к кровопролитию и власти — совершенно упустила это из виду. Тонкий и упругий водяной хлыст обвивается вокруг запястья, заставляя ее зашипеть как кошку, отвлекаясь на новую цель. Аанг радостно захлопал глазами, принимая от Катары посильную и такую важную помощь. Азула пятилась, обездолено, но без какого-либо страха отпуская свои кровожадные нещадные атаки.       — Тоф! — воскликнул Аанг, когда она появилась из очередного закоулка, растрясывая и шевеля землю под ногами Азулы, отчего она потеряла равновесие и рухнула. Азула оказалась назойливо взята в кольцо разномастных магов, что даже Зуко и неизвестный старик, Катара, Тоф и даже побитый Сокка — все наступали на нее, вынуждая близиться к полуразрушенной каменной кладке, что осталась от очередного разваленного временем здания.       — Нет, вы посмотрите — враги и предатели действуют заодно, — без стеснения высмеивает их, поглядывая на каждого, останавливая свой взгляд на принце Зуко, следом переводя лукавость на Айро, блистательно в приветствии улыбнувшись. — Это конец… Я чувствую поражение, — поднимает она в таком странном жесте руки. Вроде бы слова ее говорят одно, но вот манера, интонация — остались такими же нападающими. — Вы победили, — что она пыталась разыскать в глазах Зуко? Аанг не мог отделаться от странного двуликого чувства, как будто что-то упускает, при этом став свидетелем чего-то вопиющего и разгромного, но пока что он не понимал: чего именно. — Принцесса сдается, — утвердительно и очень несгибаемо бросила, словно усмешку, отчего Аанг колебался, ведь любая жизнь имела свою ценность, а уж терроризировать того, кто сам просит о пощаде — бесчеловечно, но… Было в ней что-то жутковатое. Необъяснимое. Азула мимолетное мгновение была неподвижной, следом, ее взгляд взметнулся ввысь, лицо изменилось — это провокация. Все это понимали, Аанг ожидал от нее чего-либо.       — Зуко, что там? — воскликнула так нервно, так искренне. — Я думаю, что это твоя честь! — ни один мускул не дрогнул на ее лице, она копировала то выражение, с которым притягивала и вызывала нужный ей интерес, что даже Аанг не смог удержаться, дабы не обернуться. Все как один — теряя секунду в замешательстве, бросили взгляды назад, уставив в небо. Аанг растерялся, когда увидел нечто летящее по небу, в миг прикрывающее солнце, змей рассекающий небесное пространство:       — Не может быть… — вырвалось у него.       Азула с наслаждением, не медля ни мгновением, находя Айро крайним, накопив на дядю достаточно обид, чтобы произвести отмщение, припоминая тот обескураживающий болезненный удар, с которым она рухнула в воду с гигантского корабля, чувствуя искристое подрагивание у самых кончиков пальцев — бросает яркий вихрь ломанного электризующегося света, что мгновенно находит цель. Айро закричал, отбрасываемый мощной смертоносной атакой.       — НЕТ! — в истерике закричал Зуко, без сожаления возвращая Азуле те эмоции, что он испытал, направляя в принцессу горящий столб огня, после чего все члены команды аватара направили в нее свои разноперые стихии. Она моментально закрывается от удара, поджигая огонь вокруг себя, вынуждая его быть едким и очень разрушительным: испаряющим воду, разрушающим землю и сжигающим воздух, непроницаемым к более слабому огню. Накал был такой сильный, что то напряжение, что комом ворочалось в ее желудке, вырвалось с кончиков пальцев, хлопнув оглушающим стремительным взрывом, разнося оппонентов ударной волной. Она прыгнула ввысь, навстречу опускающемуся нечто, что при приближении стало отбрасывать холодящую изворотливую тень и мощные потоки вездесущего воздуха. Хватаясь в его белоснежную когтистую лапу, уносимая вдаль и в высь, всего на секунду Азула показала его длинную извивающуюся фигуру, что наконец дала себя разглядеть: чешуйчатый, рослый, пока еще не гигантский, но ощутимых размеров то ли змей, то ли дракон, который словно ее одну и поджидал.       — Невероятно… — растерянно и ошеломленно смотрел Азуле в след аватар, чья фигура таяла в сравнении с величественным незабываемым зрелищем этого существа.       — Что это было? — угрюмо добавила Катара.       — Опять я все пропустила, — пожаловалась на свою слепоту Тоф.       Их взгляды переметнулись к Зуко, что с такой печалью горевал над раненным дядей.       — Зуко, я могу помочь, — осторожно начала Катара, отдавая должное невинному дедушке, что пострадал, как им казалось, по чистой случайности — из-за злорадности Азулы.       — Пошли прочь! — пустил во все тяжкие обуревающую злобу, срывая с цепи огненную обжигающую стену на команду аватара, не принимая ничью помощь, а особенно от врагов.