Welcome
- Вы уже собрались? Замечательно. Мне есть о чем вам поведать. Есть за что зацепиться. В этот раз множество зацепок, таких зыбких… то ли отцепятся от мимолетной мысли, то ли от потери контроля над всеми этими нитками, за которые я их держу.
Ментор* знал что-то. Может быть даже слишком многое, слишком сложное для человеческого ума. Раньше он брел то в одну сторону, то в другую, пытаясь всевозможно управлять связанными с какой-то истиной идеями. Так проще. Углубляться постепенно, чувствовать, что сил хватает… удержать эти понятия, эти мысли, это ядро, постепенно раскрывая его. Но в этот раз он дошел до какого-то нового, граничащего с сумасшествием познания, в котором заключено столько разнообразных, на первый взгляд (да и на второй тоже) не связанных между собой понятий, что каждая, каждая минута может быть последней, исчезнет одно, другое… и он уже не сможет воспроизвести все это. Даже мысленно. Мнимо. Метафорично. Зерна расплавятся, просочатся сквозь почву философии, к той непознанной первооснове, куда-то вниз, в загробные недра. Только… его никто не слушал тогда. И на этот раз только начал бредить, как считали те немногие, кому он раскрывал эту душу. Именно эту, он чувствовал, что та словно не своя. Ведь то, что горело внутри, пришло извне и вряд ли касалось его места. Места под опаляющим, но в то же время таким холодным солнцем. Но его не воспринимали. Ни как истину, ни как идею, тем более не видели в нем провидца. Даже как то, что может нравиться, если эти осознанные тела не способны были отвести ему пред собой место живой личности. А вот как ничтожного сумасброда - это пожалуйста. И это единственная причина, почему они его слушали. Не слушались. Не вслушивались. А именно слушали. Был ли он настолько глуп, чтобы не понимать того, что его мыслеизъявления граничили со статусом посмешища? Вряд ли. Скорее так выглядит безысходность. В одном из своих воплощений. После своих речей он запыхался, изящно выругался и спрыгнул со ступеньки, которую представлял постаментом, если не трибуной. Вытащил зажигалку, тот самый факел истины в руках некоторых, в том числе его самого. В эти моменты он даже пугал. Турбо зажигалка сама по себе не игрушка, а он ее включал, вертел в руках, не страшась пламени, способного не только сжечь, но и плавить некоторые металлы. Впрочем, отношение к нему слушателей, самых неглупых людей среди болванчиков города избавляло их от страха за себя. Фантазер, ходячая потеха… скорее, они боялись за него. Даже не за него, а за то зрелище, которое может перед ними предстать, если он случайно, а то и специально прожжет в себе что-нибудь. Привычное отношение людей к кому-либо не особо ценному. Не особо выгодному. Не особо…- Почему я не постарался записать все то, что постиг? - он медленно поднимал зажигалку с бьющим вверх пламенем перед носом, уставившись в него, словно что-то там увидел или же силился разглядеть. - Чушь! Лишняя суета! Бумага бездушна. Экраны бездушны. И никак не способствуют течению мысли. Я себя знаю, не справился бы. Все могло растеряться, стоит мне начать выплескивать это. То ли дело вы. Мы комбинируем наши сознания, в момент моих объяснений непосильная ноша становится легче. Я - атлант, держащий небосвод. А вы…
Тут он замолк, вспомнив миф, и чем для атланта закончилась помощь героя. В этот момент он не придал значения тому, за кем первое место в коварстве, исходя из этой истории.- …вы - мрази.
Он будто бы в первый раз заметил ироничные улыбки слушателей, их скепсис, пренебрежение в каждом взоре, обращенном на него. Оратора словно разъедало изнутри. Зажигалка упала к ногам, как канула вся надежда, вся его вера. За множеством истин он не обращал внимания на собственную иллюзию. Что он такое в глазах других. Усмиряемый всеми неправдами зверь внутри пробудился, созданный всеми возможными страданиями измученного существа. Одиночество, безысходность, недопонятость, безразличие, безнадежность, бессмысленность. А люди перед ним… они горазды на многообразие эмоций и чувств. Огоньки насмешки в их глазах сменились презрением. Они никогда не были на его стороне. Тем более за него. И отныне зверь, поглотивший его существо, нарек их врагами, заслуженно, хоть и очень поздно.- …Нет, это вы - бездушны.
На что обрекли оратора эти люди, вряд ли кто-то из них понимал. Оставив его наедине с собой, они не просто запустили в его душе, организме режим самоуничтожения, но и сделали нечто худшее. Куда уж хуже… а именно дальше. За любые границы, которые даже поломанным, обезумевшим, умирающим человек способен постичь. И выжить. Они оставили его с непосильной ношей собственного познания. Которое постепенно превращалось в экзистенциальный ужас. За которым жизни в привычном понимании нет.***
Проклинаю эту башню всеми фибрами души. Каждый раз, стоит мне словить приступ, я оказываюсь среди болот и камней, среди протоптанных троп и бледно-зеленой травы. Деревья изуродованы и измождены той гадостью, которой является живительность почвы, забытой самым гнилым богом из всех. И меня тянет туда. Дальше, за трясину, за разрушенные стены, через сожженный дотла поселок, по трухлявому мосту, перекинутому через застывший ручей. В этот раз так. Все меняется, все изменчиво, каждое злосчастное приключение, поиск такой уникальный. И такой привычный, нет, хуже. Однообразный. Кровь стынет в жилах, а я плетусь, ищу башню сквозь эсхатос пустоши, блуждаю в поисках одинокой башни. Поворот за изгородь, словно оберегающую рассадник деревьев от окружающего мира, еще немного и я останавливаюсь, закрыв руками лицо, искаженное непередаваемой мукой. Сквозь разрезы между пальцами сочится земля, густая и смрадная, мои ступни прорастают в почве… здесь даже нельзя умереть. Потому что… после гибели ты оживешь чем-то новым, навеки застрявшим между мирами, здесь. Отлепляю усилием воли ладони от лица. Все прошло, во мне, из меня. Перед глазами же высится башня. Маяком, мучилищем, храмом моей обреченности. Именно в ней находится мой Экклезиаст*. Сквозь хтоническое безумие я пройду и забуду себя и все сущее. Воскреснув новым и уникальным. Если бы в ней… где-то в глубине ее нескончаемых подвалов. Я тяну еле поддающуюся массивную дверь на себя. Самое время снова спуститься… В ад. Сущий ад ждет меня там. Стены, в которых заживо замурованы гробы. Кровь живая и мертвая, изуродованные останки, бледные кости. Таинственные каменные скрижали с неведомыми посланиями, разбитые, целостные, разбросанные среди крысиных и бесовских витальниц, залов, комнат, в каждой из которых может ждать спуск. Еще один спуск вниз. Все это так напоминает… жизнь. И следовательно я существую. И в этот раз не один. За решетками мелькают тени, они огрызаются и лязгают зубами, засовами. Это как… самовольный путь в тюрьму преисподней, ради единственной и неповторимой свободы. Я знаю, чувствую, в одной из комнат меня ждет спасительное оружие, то, с чем спокойнее хотя бы на йоту. Выбиваю плечом дверь, она не поддавалась, хотя выглядела довольно трухлявой. Среди свечей и факелов поблескивает орудие моей защищенности. Вот она, рукоять молотка, я крепко сжимаю ее, обеими руками, теперь должно быть проще… в каналах каменной клети, среди плит что-то плещется, сосет жижу, перемешанную с тухлой кровью, ползет в мою сторону. Спешу убраться подальше, на этот раз в освещенный зал. Кто-то поддерживает в этом хаосе минимальный порядок, кто-то враждебный, порядок, который выражается по крайней мере свете, настолько нечестивом, насколько может быть это место. Прыжок - шестилапая, шестипалая тварь из темного угла хочет насытиться мной, атакуя - с мимолетным удовольствием во взмахе молотка пробиваю ей череп. Она отлетает все в тот же угол, я слышу, как она ворчит, вертится, а потом прыгает на стену, по полкам карабкается выше, к дыре, возможно в свое логово. Где-то вдалеке слышатся грузные шаги, мое дыхание вторит им, пока я пытаюсь совладать с паникой. Ведь этот зал - всего лишь тупик. Выбегаю обратно, к моему счастью надвигающийся охотник не подоспел мне наперерез. Другая дверь, склеповые кулуары*, среди арок и запечатанных врат, наверное, скрывающих гробницы, я добегаю до следующего тупика. Но нет, уже сталкивался с этим во время какой-то из десятков попыток добраться до Экклезиаст. Именно здесь спрятан очередной спуск. Знакомые лигатуры* на блоках стены. Нажать… здесь и здесь. Ударами молотка, чтобы наверняка. Поддались. Стена обрушивается, и я прыгаю вниз… И снова нахожусь на оживленной, фонтанирующей шумом улице.***
Его мозг отказывался работать. Можно было бы подумать, что из-за переутомления, но нет, хоть деформация личности далась ему очень тяжело, и теперь он просто вытравливал из себя засохшие, заморенные побеги своего прошлого... С помощью различных средств помутнения сознания, благодаря отравлению токсинами около наркотических веществ, он ощущал себя сильно расслабленным. В этом отныне виделось свое хоть какое-то, но спасение, наиболее успокаивающее, помогающее смириться, но отнюдь не достичь смирения. Нет, в той воронке тщедушности, которую он познал наиболее ярко, всегда нужно быть начеку, знать себе цену, а главное - оценивать других, какую опасность они представляют. На что они способны. Лишь это может противостоять превращению в то, из чего состоит эта самая воронка. Так он считал и, скорее всего, будет считать до конца, а сейчас… в полубреду, между сном и действительностью он плыл за фантасмагорией кадров, моментально сменяющимися картинками своего воображения, а для плацдарма полетов своего сознания он выбирал то стену, то потолок. Даже собственное тело. Наблюдая, как куски его тела отрываются, перемещаются, меняют цвет с живого на мертвый и наоборот. Впрочем, последнее время такие иллюзии могли быть частым явлением без каких-либо сильных вспомогательных веществ. Просто фантазия на самостоятельном уровне так усилилась, что достаточно ему войти в подходящее состояние полусна… В конце концов перед истинами, которые он задел и ради коих чуть не помешался, перед тем, что он пережил, когда абсолютно все - и без того немногое - трещит по швам и рассыпается, мало кто устоит. И найдет в себе силы искалечено существовать. Ты, именно ты смог бы? Понять самые тонкие грани и хотя бы не тронуться? Осознать, что все вокруг тебя - театр теней, а ты ими не управляешь, а ты даже не свет, не полотно, не силуэт, неизвестно для чего пытаешься расхлебать, казалось бы, принадлежащую себе жизнь… не тебе судить процесс и способы его превращения, смирись. А он познает себя, то чужеродное, что в нем проснулось и ныне взращивается. Питается его сутью. Чтобы то ли заменить насовсем, то ли помочь в тех начинаниях, которые никогда не будут прежними и станут наиболее далекими от тех, кто обитает вокруг. Уже много часов он не спит, не живет, полудышит, полувздыхает. Погруженный в свое молчание, за него говорит все то, что созерцается. И он - тот, кто рождает. И рождается заново. Спустя приличное количество оборотов стрелки часов он уже в реальном пространстве. Не смотря на то, что его кажущийся безумным взгляд отталкивает, тот источает какой-то потусторонний холод, проникающий в не ведающие практически ничего тела, за ним тянутся, порабощаются его отличием, видят что-то инородное, запретное, но такое сладостное. Едва ли теперь это импонирует восхищающему безумцу. Он приобрел способности к какой-то особой, не такой низменной, не людской форме лицемерия. Его мысли роятся в подкорке сознания, совершенно иные, нежели те, которыми он увлекает других. И справляться у него с маской вовлеченности в происходящее на фоне цикла осознаний и умственных достижений получается практически идеально. Более чем оно того требует. Хотя… требует ли? Окружающие становятся одержимы самой энергией, в таком флере они еще хуже понимают, где правда, а где иллюзия. В данном случае это не просто существо, тем более человек, кто-то вроде онира*, способного увлекать своими миражами, молчаливыми и словесными в царстве снов. А после… после будет что-то наподобие похмелья. Муки желаемого и депрессивные минорные мотивы. Разве что получалось все на автомате, не специально, но он даже не думал, что возымел какую-то непостижимую силу. Из места в место, с переулка на улицу, из шумихи в шум. И везде, всюду на него обращали заинтересованное внимание, хотели заговорить, некоторые даже дотронуться. Он проматывал вечера и ночи, заполняя собой любое место, куда бы ни пошел. Но за тем, что казалось другим, скрывался просто измотанный, искореженный, полуживой странник, такой на первый взгляд свой, но невероятно чужой в совершенно типичном и однообразном городе. А мысли не дремлют. Сами понятия и голограммы внутри черепной коробки ширились, переплетались, полнились. Ему необходимо поделиться всем этим. Снова. Еще раз, попробовать вновь. Но уже в совершенно ином ключе, относясь к слушателям по достоинству, как бы громко для их характеристики это ни звучало. Пронзая своим шагом очередную улицу, оставляя за собой стайку любопытствующих миньонов, которыми стали те, кому посчастливилось с ним заговорить, скиталец в конце концов остановился перед слепящей, разъедающей сетчатку своими блестками вывеску. Оно. То самое. Шутеечки, скрывающие подковерные истории из личной и, главное, чужой жизни на потеху публике. То место, где он сможет несколько завуалированно, но высказаться. Дать своему внутреннему демону выплеснуться и сбросить с себя хотя бы на время тяжкую ношу осознаний. Скрипучая дверь недовольно отворилась, и он вошел, а за ним и его преследователи, в коридорах и по лестнице, к псевдо круглому залу, в котором и происходило действо. Он уже понимал, что достаточно пройти некоторым минутам, и его самого позовут за кулисы. С такими силами не имеет значения, в первый раз ты здесь или же раб этого захолустья. То ли под влиянием веяний самого города, то ли потому что в нем добрая половина таких мест, обреченных на жалкое существование, то ли сами люди видят в этом неуловимую атмосферность, но кроме как захолустьем назвать все увиденное нельзя. С потолков свисали грузные лампы и провода: кто знает, сколько им оставалось жить и кого они в конце концов пришибут. Обшарпанные стены, треснувшие столы и покосившийся занавес. Тем не менее, благодаря интересному расположению осветительных приборов, а также украшенной будто созвездиями сценической стене создавалась иллюзия зодиакального свечения, которая словно выделяла очередного доходягу, вымучивающего перлы. Самоуверенному оратору нашлось место, оно нашлось даже тем, кто за ним последовал. Разговорившись по какому-то непостижимому наитию, как оказалось, с одним из группки руководителей этого сомнительного процесса, он без труда себя зарекомендовал и получил не менее сомнительную возможность заявить о себе со сцены. Шепотки не смолкали, время словно завязло само в себе и тянулось шлейфом неудачных острот. Он воспринимал очень много деталей, оценивая их, выслеживая мазки обстановки, которые пусть и бросались в глаза практически любому, но вряд ли осмысливались. Сюда приходили просто для того, чтобы убить, расчленить и выпотрошить время, забрав с собой памятный момент на будущее, забыв впоследствии практически обо всем что происходило. "Особо" оригинальные же - погреться в лучах прожекторов, чтобы из раза в раз убедиться, что им, может быть, что-то и светит. Но ничего не согревает. Иные здесь уже давным-давно не появляются, забравшись выше, в более престижный пустоблеск. Его выход сопровождался взглядами замолкающих зрителей, звоном упавшего стакана. Позади с треском выключился один из источников освещения. А его рука схватила безжизненный пока еще микрофон. Все по заповедям Цицерона* - молчаливый взгляд, хотя это в его случае и было лишним, длящаяся пауза, фокусировка прицела глаз на лбу худосочной девушки, остолбенело открывшей рот. Готовность… огонь.- Вы никогда не задумывались о чем-то большем? Нет, не о рекордах в постели, и не о том, как он, она или кто еще, купил себе лужайку за городом шире, чем вы могли себе вообще представить. Спуститесь с земель на небо, ведь мы начинаем затрагивать высокие материи. Надеюсь, они не оскорбятся.
Он по наитию хотел придерживаться постулатов комедиантства, но его хэппенинг понемногу перетекал в наиболее серьезное русло. По своей сути бессмысленный в этом месте, но необходимый его нутру. Смешки, а то и хохот раздавались там и тут, их источники не оставались без внимания. И чем больше он разглагольствовал, тем сильнее ощущал публику. И это душило, тем самым вызывало прилив ярости, сжимающей все усиленней в своих лапах его речь:- Да-да, миром правит статистика. Если вы только ищете своего бога - вот он, начинайте поклоняться. Если же нашли уже давно… ну же, вы облажались, все ваши подношения должны идти во славу статистики. Один имеет сотни вариантов, другой - единственный, да и тот корявый. Шансы… задумайтесь, сколько шансов у них обоих добраться до положительного итога? В этом мире все схематично похоже. Вы можете выбрать в качестве цели что-то хорошее, например, совершить подвиг. А можете, если взять что-то для вас привычное, вылизать свои задницы. И в том и в другом случае, так уж устроено наше сознание, каждый воспринимает свои поступки и цели как путь наверх, вперед, но никак не назад и вниз. Каждый день вы задаетесь целями. И совершенно не имеет значения какими, они могут быть ничтожными, ограниченными, подлыми, что чаще всего бывает. Но чем больше у вас возможностей, чем чаще оно работает, тем обширнее шансы на благоприятный результат. И не имеет значения что вы задумали и как вы будете поступать ради этого. Будь то плохое или хорошее - оно подчиняется статистике. Сколько раз в вашем исполнении это работает. Вы можете жить подонками хоть до скончания дней, но что за расплата ждет? Смерть? Мы все смертны.
Последние слова он произнес наиболее пугающе, низкими нотами, словно призывая задуматься о том, что смерть ждет любого. И она не может быть мерилом награды или наказания. Снова молчание, зрителям, даже стайке временных поклонцев, которые потащились за ним стало неуютно. Они подергивались, как если бы кто-то невероятных размеров тянул их за ниточки, ерзали, перешептывались. Никому уже не было смешно и в помине. Но разве он пришел сюда шутить?- Неделю назад я добрался до разрушительных источников познания, ощутил, что такое хтонический ужас, напитался всем тем, что воспаляет разум. Я будто просветлился, но цена за открывшиеся возможности слишком велика для моего слабого и ограниченного сознания. В том брошенном положении, в котором я открыл ящик Пандоры. Непосильно и разрушительно. И одно из того, что я понял - Сизиф явно был не дурак. И, если я понял, что моя жизнь - сизифов труд, то и мне принимать ее и покориться. Но вот беда - я не Сизиф, и камень мне не по силам. Кстати, снова статистика. Как вы думаете, может ли Сизиф докатить свою ношу до самого верха? И будут ли боги милостивы к нему, вознаградив его за преодоление невозможного? Вряд ли. А знаете почему? Потому что именно за это он и поплатился*. И потому что… вспомним, кто наш бог?!
И на этот раз слова звучали призывно, он ждал ответа. Но никто не вымолвил ни слова. Люди, пригвожденные немыслимыми чарами к стульям, являли собой муки. И если и дали ответ на вопрос, то где-то у себя в головах. И эта тишина убедила оратора. Он сам ее интерпретировал. В конце концов, цель его речи состояла в кое-чем более глубоком, нежели в жаждах, присущих его предшественникам.- Статистика. Всюду статистика. В сравнении и одиночестве. Беспристрастная. И тем самым откровенно негативная дрянь. Одно из худших зол - это безразличие. Процесс, доведенный до автоматизма, в котором ты жив и можешь устать, помешаться, истощиться. А все вокруг неумолимо. И особенно… вы. Остающиеся инструментами, наиболее потворствующие любому устоявшемуся порядку. Да, некоторые пытаются создать новый. Но, хоть убейте, не понимаю, почему результат настолько похож на то, чему изначально человек противостоит? Люди? Вы здесь? Вся эта идея фикс заключается в противодействии тому, что так осточертело, высмеивании, демонстрации своей противоборствующей позиции. И согласия с ней присутствующих. В спорах рождается истина. Но и в смехе тоже. Мы высмеиваем, значит мы в чем-то не согласны, а может быть не согласны во всем с объектом шуток. Это отрыв, когда можно говорить все, что угодно. Но, что важно, это поиск того, над чем вы смеетесь в себе. Повод исправиться, быть лучше. Но почему же изначально интересная, театрального уровня идея превратилась в удручающий цирк? Как вы понимаете, далеко ходить за примерами не надо. И здесь тоже статистика. Люди статистически делают что-то полезное и глобальное из рук вон плохо. Забывая о том, что процессом управляет не только тот, кто держит мерило*…
Он вздернул микрофон ввысь, как жезл безоговорочной власти, даже не закончив предложение.- Но и каждый, кто приходит на это смотреть, - шепнул он без усилителя, но его явно услышали все, желая или не желая того.
Установив микрофон на свое законное место, он уже было собрался уходить, чувствуя себя наиболее отвратительно, спич не принес должного благотворного эффекта, его разрывало изнутри, и яркие вспышки слепили так, что он схватился за стойку ради хоть какой-нибудь опоры. Безумие слилось с потусторонним ужасом истин, которые он познал, не находя себе места в бренном теле. Не удовлетворяясь эффектной, мучительной речью. А может быть и местом в целом.- Да, я отниму у вас еще одну минуту… - страдалец вцепился в стойку так крепко, что ему чудилось, как она продавливается под напором его ладоней. - Не люблю быть голословным. Да и вы, наверняка как и все, любите доказательства. Ранее я отметил это, но как-то не задержался на данной теме. Мы все в плену статистики, и выживает в ней хитрейший, коварнейший, приземленнейший и злейший. У таких просто джекпот возможностей и удачных попыток. Ведь все себе во благо работает лучше, чем, например, то, до чего дошел я. Кстати…
Он отвернулся, начиная сипеть и терять контроль над собой, ярость сменилась раздирающими тревогами и отчаянием. Он остался договорить, потому что почувствовал себя впервые за долгое время самим собой. Жертвой не только человечества и этого мира, но и заложником того, с чем не может справиться. И, с усилием сглотнув, он продолжил:- …не по своей воле. И даже не по вашей. По воле того, что было создано и взращено всеми. Я не сомневаюсь, была же какая-то точка отсчета, с которой все пошло кувырком. С которой все стало использовать законы безжизненной статистики ради личного блага. Скрывая это в самой сути социального неравенства. И все же… я хочу сказать вам в завершении. Если смерть не является расплатой, мы не знаем наверняка что за ней, там максимум новая жизнь, перечеркивающая все, что было сотворено в этой. То это можно и проверить. Никто еще на смертном одре не получил наград. Одни умирают в муках, другие спокойно, третьи вообще не своей смертью. И не по заслугам, а просто по воле случая. Если есть кто-то еще здесь, кто хотел бы, чтобы жизнь была более правильной. Кто хотя бы задел те вещи, которые не способен нормально пережить человеческий разум. Он явно не будет рад тому, что все так, как есть. И будет. Но нет… я не хочу слышать утвердительных ответов, это мысли наедине. После этого шоу. Которое ждет фееричный финал. Позвольте мне показать вам, подчиняющим себе самого главного и близкого к нашему миру бога, статистику. Вам, ставящим себя выше самых непереносимых понятий… Позвольте вам продемонстрировать, насколько мы смертны.
С этими словами он вытащил из-за пазухи увесистую, куда больше прежней реактивную зажигалку. Щелчок - и вверх устремился неистовый, мощнейший поток химического зеленого пламени. Наверное, она использовалась для каких-то особых сплавов, моментального прожига металлических листов. После этого он ее выключил и приставил к своей груди, целясь в сердце, закрыв глаза. И промолвил только три слова:- Мы не боги.
И нажал на кнопку, неистовое пламя под критическим напряжением, газовой, испепеляющей струей буквально выстрелило, прожигая его тело насквозь. Крики, нарастающий панический шум и грохот предметов мебели. Присутствующие освободились от траурного гипноза, отдались чарам ужаса и смятения, пока пламя обуяло то ли уже мертвеца, то ли пока еще тело при смерти…***
И снова я здесь. С прошлого приключения прошло достаточно времени, а я совсем сбился со счета, сколько раз, сколько этажей преодолел в катакомбах и подземельях самой жуткой и злосчастной башни, известной этому… нет, известной только мне. Десятки? И не менее невыносимый путь до нее мне предстоит. Я молю о том, чтобы он стал последним, возможно даже отчасти я подумываю о том самом смысле этих слов. Что означало бы провал, но в то же время спасительное избавление. Ступни сминают ослизлую, бледную траву, я очередной раз бреду в поисках своей участи, пересекая дорожки и пустые, немые указатели. Так как я знаю, ничего, кроме воли случая не ведет к этой башне. Она может быть где угодно, а может предстать передо мной сразу, стоит только очнуться. Если самое главное в жизни - это верить, то у нее очень странный юмор, ведь верить приходится в самые принудительные и болезненные вещи. Верить в то, что я найду этот оплот кошмара, стремиться к Экклезиасту… а он стоит тех страданий, которыми я расплачивался все эти попытки? Похоже что теряю надежду. Стоит ей угаснуть, и я погружусь в кромешную тьму и не найду уже в ней ни пути обратно, ни к своей абсурдной, но все такой же вынужденной цели. Переплетение колючих кустарников и усаженных гвоздями заборов плотной стеной преградили мое паломничество в персональную преисподнюю. Рисковать не было никакого смысла - практически не за что было ухватиться, не ранясь, да и преграда в два моих роста говорила сама за себя. Башня не здесь. Поворачиваю обратно, стараясь поглядывать под ноги, чтобы не нырнуть в стухшие воды очередного болота. Опасность такого исхода подогревается еще и тем, что я не умею плавать. Только спускаться, ниже и ниже. Шаг за шагом. Жертвой за жертвой. Обветшалые домики встречали меня на безветрии своей запустелостью. В каждом из них наверняка таилась маленькая, но загадка. Но, ведомый своей истинной необходимостью, я их миновал. И, возможно, это было правильным выбором - видимое бывает обманчивым. Иногда мне казалось, что стоило мне задержаться, заглянуть за оконную раму без стекол или в дверной проем - и все вокруг могло неожиданно и неприятно оживиться. Любая безжизненность может смениться другой жизнью, куда более быстрой на расправу. Этому меня научила проклятая башня, а точнее то, что таят в ней ее бесчисленные подвалы. За заброшенным поселком, вдоль просеки я не заметил, как углубился в строй деревьев, сухих, обреченных, убедившись в очередной раз, что здесь дороги ведут в никуда. Но среди поникших веток я различил вдалеке до муки знакомую, потертую и грязную кладку башенной стены. Одно из худших ошущений - отправляться туда, где все ненавистно, отторгает все, что с этим связано, но это необходимо. Именно с этими мыслями я добрался до своей голгофы, и больше нет места, подземного монастыря, где захоронено столько черепов. За те же пытания, что и я, множество проклятых сложили здесь свои головы? Спускаюсь вниз очередной раз в чертоги отчаяния, ради самого высокого и практически недостижимого, что только можно выбрать своим стремлением. Он там, чувствую, еще сильнее с каждым разом, а в этот во мне поселилось чувство, что я близок как никогда. Я привык к тому, что только спустившись, оказываюсь там, где остановился, чего достиг. Позади разрушенная стена, впереди - тусклое светильники одаряют нелицеприятные останки зоны многофункционального назначения - от экзекуций до казни. В похожем месте, в одной из попыток я убедился в том, что кандалы могут стать неплохим оружием. Но я знаю, вариант на этот раз ждет меня дальше. И сейчас я просто надеюсь, чтобы оно мне не понадобилось. Рисковать встретиться с одним из обитателей подбашенного царства - дело неблагородное и нервирующее, хотя, казалось бы, куда больше. Самая первая стычка, начало моих исканий - остались самыми тяжелыми событиями в моей жизни. Пришлось перешагнуть через себя, а обстановка то и дело подталкивала к этому. Но легче ли мне теперь? Отнюдь. Привыкнув к телесным мукам и физическому насилию я столкнулся с проблемой неизбежного гнета, раз за разом, готов уже сорвать и орать до потери голоса, но не решусь, пока хоть сколько-нибудь себя контролирую. Я переживаю множество ощущений, никогда не стану прежним, но смогу ли я выжить в погоне за спасением - ответ рядом, я не могу обмануться. Все-таки… за столько погружений можно заметить некую структуру, понять отчасти как это работает. Возможно, сам себя успокаиваю неоправданными догадками, но настолько ли значимы поиски Экклезиаста, если и в предположениях я перестану надеяться. Снова. За дверью дверь, уже за несколькими чернели стены, за которыми нет ничего. Позади копошились мелкие сущности, но я знаю уже их породу - они пожирают только трупы, трусость не позволит ко мне даже подползти. Тем не менее, было бы спокойней с чем-нибудь… В полусгнившем, полуразорванном недочеловеке, прямо у зияющей дыры, приглашающей войти в новый, надеюсь что пустынный зал нашло свое пристанище крепкое, дубовое копье. Именно оно и стало моим спутником с данного момента. И дальше, хруст от вытягиваемого из тела орудия трещал в голове, вызывая приступы легкой паники, но пока я держусь. А в том зале, в самом центре меня ждала лестница. Парадоксальная, замкнутая, она вечно спускается в глубину, но при этом не дает мне погрузиться ниже. Ступенька за ступенькой, я шел вниз, но оставался все там же. Она влекла меня, удерживала и вела, а я, ведомый, не мог отказаться от бессмысленной попытки пройти ее до конца. Шум и удары камней по полу, рассыпающихся, раскалывающихся, как мое сознание. В дыру протискивалось чудище, явно больше и безумнее меня, под ее лапами осыпались блоки, обрамляющие проход в мой порабощающий зал, тупик, но я знал, что именно здесь ждет продолжение пути. Усилие воли, подобное борьбе с всасывающим тебя в свои недра болотом, превозмогание и поворот, и я уже поднимаюсь по этой лестнице. И она резко обрушивается вниз, оставляя чудовище ни с чем. Я упал от скорости полета лестничной платформы, потеряв всякое равновесие. Именно это спасло меня от серьезных ушибов, когда она мгновенно остановилась, где-то в самых глубинах, открывая передо мной обширную комнату, оглашаемую стуком, напоминающим биение сердца. Понимая парадоксальную логику моей участи, как бывает только здесь, я установил, что от стен отражалось работа основного органа живого организма именно скульптуры, горгульи, которая обосновалась неподалеку. Удары ожившего в неживом давило на и без того тяжелую голову. С опаской ткнул копьем в изваяние, это был однозначно камень. Ничего более. И, осмотревшись вокруг, мне пришлось заключить, что отсюда выхода нет. Стены сплошные, что-либо в них не привлекало внимания. Цепь, свисающая прямо перед пастью зубастого демона, вырезанного из грубой глыбы, уходила куда-то в пол. Надежно крепилась к сводам потолка, что я проверил во вторую же очередь. Все мое нутро противилось посетившей меня идее, но руки сами опустились на морду скульптуры. Ничего, наипрохладнейший камень, только вот огромное, как мне кажется по стуку, сердце отдавалось прерывистыми импульсами в моем теле. Ничего не оживало больше, хотя я готов был предполагать худшее. И, наконец, все стало понятно. Очередное испытание воли. Победить самого себя, разобраться с дестабилизирующими меня эмоциями и чувствами, чтобы наладить… войти в гармонию с биением сердца бездушного изваяния. Забыть обо всем и просто дышать. Глубже, размеренней. Я должен избавиться от всего, что на меня давит. Перестать обращать внимание на ноющую боль в коленях. Схватив горгулью за горло, начинаю сам себя успокаивать. Усилиями, очередной мукой, отдавая ритм своего сердца во власть скалящейся скульптуры. Процесс пошел. И не только внутри меня - цепь стала дергаться и звенеть, будто кто-то под полом ее дергал. Нутро недвижимой горгульи перестукивалось с моим, довлея и уступая, они явно искали способ прийти к паритету. Как бы мне ни было трудно, я отвлекся, предполагая что подо мной - источник всех моих бед, но в то же время спасение от всего. Стук уже не казался настолько настойчивым, внимание к этому угасало, погружаемое в нечестивую нирвану. Биение… Успешная синхронизация и вовсе убила сердце горгульи. Не чувствуя в конце концов глухого стука ни в ней, ни снаружи, я взволновался другим. Что же произойдет сейчас? Но, как на зло, ничего не менялось. Я отошел от скульптуры, вслушиваясь, вглядываясь в полумрачные очертания зала, ко мне вернулись ощущения неуютности и настороженности. Тишину нарушили новые колебания цепи, а потом грохот панели. И каменный истукан, и она полетели на дно, обнажая внутренности дыры, в которую, судя по всему, мне предстояло слезть. Никаких ступеней. Только цепь, оказавшаяся гораздо длиннее, уходящая вглубь, практически черная, угольная. Глубоко вздохнув, я ухватился за нее руками и ногами, осторожно слезая вниз. Мешалось копье, кое-как зажатое за спиной поясом. По мере моих усилий, все ниже и ниже, усиливался свет, бьющий из недр ямы. Предчувствие завладело мной, неужто я действительно сползаю к концу злоключений? И правда, погрузившись в новую локацию, еще не коснувшись подошвами ботинок расколотой горгульи на дне, я увидел увесистый фолиант, залитый ярким, теплым сиянием. Спрыгнув, ринулся вперед, наконец-то он передо мной, Экклезиарх, дело сделано, все мои попытки наконец-то оправдались. Конец башне моих кошмаров, итог, ведь я больше никогда. Не вернусь. Сюда. В эмоциональном порыве сбросил пояс, копье полетело в угол комнаты. Никакого оружия отныне. Книга в руках. От каждой страницы исходила энергия, насыщенная знаниями, листая и вникая в диковинные рисунки и переплетения символов, я не мог поверить своему успеху. На волне эйфории даже стал подумывать, что все эти путешествия, испытания и ужас потустороннего хтона скорее шанс, нежели проклятие. Никто, кроме меня до сюда не добрался. Быть может это что-то личное, одна возможность на миллиард. Я готов… Возвращение домой настигло меня внезапно. На этот раз, предчувствуя очередное перемещение в потустороннюю обитель безумия, я дождался этого дома. Здесь же и очнулся. Фолиант со мной, прижатый к сердцу, гарант того, что мне никогда уже не вернуться в мир бесконечных мук. Отныне жизнь принадлежит мне. Ради него, уже давно, надеясь, что добуду книгу в конце концов, я освободил целую полку. Уже не имеет значения, выяснятся ли все его тайны, мне просто хотелось спать, насладиться спокойным сном первый раз за этот год. Почувствовать себя, наконец, свободным. Придет время, и Экклезиаст сам откроет мне все свои дары. Стоило только коснуться головой подушки, и Гипнос моментально забрал меня в страну совершенно иных снов…×××
Это было самое счастливое пробуждение из всех, что могли припомниться. Все, что я делал, мелкие, несущественные вещи, которые составляли любую повседневность, протекали плавно и незаметно. После этого мной завладело желание прогуляться, к тому же еще довольно светло за окном. За… Окном? Росла бледно-зеленая трава, тут и там болота и полумертвые деревья, а вдалеке высилась она. Башня. Сколько бы ни пытался протереть не верящие в увиденное глаза, сколько бы ни проверял другие окна, то, что я узрел, было и оставалось реальностью. Мой смех сменял крики, которые снова перерастали в дикий, неистовый хохот. Безумие слилось с отчаяньем в наиболее горький дуэт. Летали вещи, крушилась мебель. Разбитые о стену кулаки и колени перепачкали кровью обои, пол. Одежду, и без того в плачевном состоянии после незабвенных событий. Я занавесил все шторы, не мог найти себе места, а когда меня немного отпустило, мысль, вполне логичная и здравая запросто бросала в дрожь. Выйти из дома, открыть дверь, проверить, что за ней… Со временем пришла и вторая, погрузиться в Экклезиаст, найти там какие-нибудь ответы. Точно, книга, может быть она исчезла?! Нет, нет, не мо… лежит на месте. Теперь она мне показалась настолько зловещей, не хотелось ее брать в руки, разве что только разорвать, порезать и выкинуть в окно, за которым меня встречал своим видом самый беспощадный кошмар. Преодолев себя, я все же схватился за нее, но не пришлось даже открывать: на корешке, среди тиснения блестела потертая цифра "I"...×××
О, да, преодолеем мы все наши горести по чести,
Развеем гнет, идя на смерть, и, поборов ее на месте,
Изгоним тысячи зараз…
Но кто потом изгонит нас?
Меняй в основах мироздания детали,
Влияй сознанием, крути педали беспорядка,
Забудь о тех, кого в купелях искупали,
А лучше береги свою босую пятку.
Помоги себе сам,
Развенчай
Все шурупы и винтики.
Будь ты в башне, да хоть в небесах -
Нами всеми владеет статистика.
Отчаянием
Дышишь,
Все выше
В недра глубин.
Пилигрим,
Изучай
Свои муки.
Наложив на себя
Побледневшие руки.
Или же снова, справляясь с испугом,
Отправляешься в пекло один -
Не забудь
В своих истинах,
Мы - не боги
В соблазнах пороков,
Нами правит статистика…
Что же, в путь?
И снова жадность остается здравым чувством,
Когда другие истощают и калечат.
Возможно, в этом воплощение искусства?
Но только мира, что нас портит, рвет и мечет.
А мы - посланники, и тоже - рвем и мечем,
И исполняем с наслаждением чужую волю.
С мечом пришли, на всякий случай, ибо речи
Не убеждают даже нас, и пацифизм идет на бойню.
О, это чувство обреченности попыток,
Все это пройдено в который крайний раз.
Катить булыжник в гору, потом умываясь, ибо
И в том есть смысл, ибо это ль не экстаз
Наш?
Осознай же истину,
И тобой управляет статистика.
На лбу высеки,
Каленым железом, письменно,
Устно,
Осмысленно,
Подсознательно
Высеки,
Пусто
Место
Не бывает,
Тебе на замену есть гадина.
В осоке,
Продираясь к запретной истине,
Мыслями,
Смыслами,
Осознай,
Что, как пальцы нас всех загибает,
Тисками
Стискивает
Статистика.
Придет пора, сплетется в кнут все то, что понял,
А почему в него? Да потому что слишком поздно.
Уже и так безумен, обессилел, но несчастна доля -
Созвездия понятий не жалеют даже звезды.
Так кто здесь бог? Хотя бы в самом бесполезном виде?
Кому ты можешь показать, что чист и независим?
Выращивая новые сады Семирамиды*,
В своем же деле ты копируешь былые мысли.
Смерч, ураган
Стал палачом эпох.
Имя ему -
Чертово человечество.
Мир - что курган*.
Стал колыбелью господ, рабов,
И наяву
Пиршество нечисти.
Над нами зияет статистика…
Всем управляет статистика…
Мы поклоняемся мысленно
Главным догматам* статистики…
