until

До того, как человек учился управлять огнём и применять его на практике , он был злейшим врагом человека − так же, как ваши эмоции могут стать вашим собственным злейшим врагом.

______

      Минхо было двадцать, когда он впервые встретил Джисона. Они говорят это называется «проклятие художника». Разум останавливается на месте и не может выдать совсем ничего, что вдохновило бы артиста снова сесть за своё рабочее место. Происходит это ровно до того момента, пока их сознание не цепляется за первое, что зажигает творческий потенциал в их отчаянных душах. В данном случае, таков Джисон был для него. Ли всегда говорил, насколько этот парень был важен; когда его спрашивал этот же парень, когда его спрашивали профессора и, черт возьми, даже в маленьком пункте внизу его бланка подачи заявки, был задан вопрос, после того как он попытался отправить свой миллионный рисунок. Если быть честным самим с собой, то Хан разжигает разум больше, чем идея. Хан - все его идеи. Хан это каждая концепция, интерпретация и мысль, украшающая его мозг. Ли как-то пытался объяснить ему, но Джисон наклонил голову, будто совсем не понимал о чём идёт речь; тогда Минхо подумал, как его невинное замешательство будет идеально смотреться на холсте. Джисон больше никогда не спрашивал об этом, а Минхо никогда не утруждал себя ответом на несуществующий вопрос.       Его первый семестр был полон испачканными в чернилах руками и совместными ночами в общежитии вместе с Ханом. Минхо пытался воссоздать момент, когда он впервые увидел его - потерянного и безжалостно скручивающего в своих руках куртку, испуганно оглядывая толпу - выходит лучше, чем он ожидал. Когда его карандаши затупляются, а наброски выходят не совсем как то, чего ожидали встревоженные глаза Джисона, он выбрасывает их, предпочитая использовать свои руки.       − Ты же знаешь, я не модель, - сказал Джисон, прежде чем первый проект Минхо был закончен и сдан, но он всё ещё настаивал рисовать его снова, и снова, и снова. − У меня есть друзья посимпатичнее, могу дать тебе их номер. Он немного сдвинулся в сторону, пока говорил, так что Минхо пришлось вернуть его талию на место, полностью проигнорировав то, как младший дрожал в его объятиях. − Если бы я захотел нарисовать кого-нибудь посимпатичнее, то взял бы фотографию себя. - Ли остановился, прежде чем двинуть рукой, чтобы погладить его по щеке. − Кроме того, ты достаточно красив.       Мальчишка расстаял в его руке и Минхо спросил сможет ли тот оставаться неподвижным ещё час. Он ещё давно понял, что Хан падок к похвале и привязанности; он стремится угодить и у него с лёгкостью это выходит. Он - всё, о чём мог мечтать Минхо в качестве модели, в качестве музы, потому что Джисон жалкий и отчаянный комок нервишек. Джисон - воплощенное беспокойство и Ли использует его панику как наркотик.       Он хочет узнать о нём всё. Он хочет наметить выражение лица Хана с его невероятно широко раскрытыми глазами, пухлыми щеками и носом, который морщится от дискомфорта, когда тот сидит неподвижно слишком долго. Он хочет запомнить тело Хана в своих руках, пока тот не станет податливым под его прикосновениями и не затвердеет, как статуя под его насущным взглядом. Он хочет навсегда увековечить его в графите, на бумаге, и в его собственных отпечатках пальцев.       Спустя семь месяцев после их встречи Ли Минхо узнал вкус его губ.       − Я не гей, - глубоко вздыхая упомянул он, когда часы пробили два часа ночи - Джисон просил лишь один его поцелуй. − Я... Мне нравятся девушки. Женщины. Ты ведь знаешь об этом, не так ли? Хан надулся от этих слов, пока Минхо почти захотел вырвать страницу из своего блокнота прямо здесь и сейчас.       − Позор. Судя по тому, как сильно ты меня привлек, я подумал, что тебе это немного понравится.       Джисон прижался к его боку, совсем измученный. Минхо задался вопросом, всегда ли этот парень был таким мягким? Пряди каштановых волос Хана упали на его усталые глаза, отчего вид на него стал более соблазнительным. У Ли безудержно зачесались руки, лишь бы убрать эти хаотичные волосы, потому что ничего и никогда не могло скрыть от него глаза Джисона; потому что он думал, что разлепил бы веки Джисона, пока тот спал... если бы знал, что это его не разбудит. Этот мальчишка вздохнул и облизав свои сладкие губы, пробормотал что-то о том, что ему нужно вздремнуть.        − Только один раз, - подумал Минхо, схватив лицо парня и поцеловав его. Только один раз.              В течение следующих недель губы Джисона - всё, что он рисует. Его новая зависимость. Это всё, о чем он думает. Он целует младшего до тех пор, пока их губы не начнут болеть, он рисует их, пока они всё ещё влажные, позволяя младшему лежать на его груди. Он по-прежнему статуя, вылепленная опытными руками Минхо, но теперь его можно двигать, пока тот не идеально прилегает к его боку. Хан смотрит на него так, как будто он влюблён больше, чем когда-либо, а Ли смотрит на него как на своё следующее творение.       Младший редко возвращается в своё общежитие. Он приносит свои учебники, ноутбук и коробки с едой на вынос, которые в последствии Минхо выбрасывает, чтобы готовить самому, и работает на кровати старшего, пока тот изучает его со своего рабочего места в другом конце комнаты. Он раньше не интересовался занятиями Джисона, но ему не все равно, когда тот начинает поздно приходить домой.              − Я специализируюсь на продюсировании музыки - объясняет Джисон, похихикивая. − Я и в правду люблю музыку...Это как искусство для ушей.              − Хотел бы ты написать песню обо мне?              − Может быть, если ты тоже этого хочешь, - говорит Джисон, отрывая взгляд от своего ноутбука. Он ухмыляется. − Хочешь?              Минхо сглатывает, − Это не так просто. Ты не можешь просто написать песню обо мне. Мне нужно... вдохновить тебя.              − Также как и я вдохновил тебя?              «Да», подумал Минхо, когда Джисон начал смеяться и смеяться, и смеяться.              Да. Да. ДА.       

_____

      

      В тот момент, когда Минхо увидел их, он решил что больше не будет использовать прессованные угольные палочки. Они слишком сильно варьируются, переходя от мягких линий к средним и грубым. Минхо не нравилось то, что он не мог контролировать их также, как например, наклон карандаша. Это стыд, потому что он уже привык размазывать графит, чернила и краски по холстам руками, он надеялся, что уголь станет идеальным инструментом, чтобы попробовать его в следующий раз.              По крайней мере, так сказал его профессор.       − В следующем проекте, Вы должны попробовать новую технику. Что-то... экспериментальное. Вы ведь понимаете меня, верно?              − Они ощущаются как цветные карандаши, - промямлил Ли - Я не знаю как с ними работать.              − Вы будете работать несколькими разными способами, Ли Минхо-щи. Время попробовать что-то новое.              Что-то новое. Боже, он должно было быть шутит. Минхо специализировался на искусстве не для того, чтобы перенимать приемы начальной школы, как маленький ребёнок. Он хотел усовершенствовать то, что уже знал. Он хотел рисовать настолько хорошо, что в конце концов, его искусство стало бы напоминать фотографии. Он хотел запечатлеть образы в своей голове до тех пор, пока они не будут выглядеть лучше, чем картинки. Пока они не отразят всё, что он думал, чувствовал и ощущал в данный момент. Пока он не предпочтёт их реальной жизни.       Лино покидает художественный магазин, но заскакивает в супермаркет рядом с ним, чтоб купить зубную пасту и брокколи. Недавно Джисон жаловался о том, как у него закончился тюбик с клубничным вкусом и ему пришлось почистить зубы зубной пастой Минхо с мятным вкусом; и как сильно ему хотелось брокколи в сырном соусе. Он очарователен, когда надувает губы, но Минхо хочет видеть восторженный блеск в его глазах.              За исключением, когда он возвращается домой этой ночью.              − Ты уходишь? - шепчет он. Пластиковые пакеты внезапно потяжелели в его руках.              Джисон поднимает взгляд от того места, где собирал свою сумку и Ли понимает, что его зарядные устройства и разбросанные толстовки исчезли.              − Всего на несколько дней. Я говорил тебе об этом, помнишь?              Он действительно говорил, глубокой ночью, бормоча прямо на ухо Минхо. Говорил обо всех домашних заданиях, которые ему нужно было сделать, говорил обо всех планах, расписанных на эту неделю. Но Ли помнит, что был слишком занят, посасывая отметины на его шее. Хан называл их засосами, любовными укусами. Ли восхищался тем, как синие, красные и чёрные цвета расцветали на его шее множеством мягких синяков, и он называл их искусством.       Когда Джисон начал засыпать, он достал свой блокнот для рисования и быстро забыл обо всём разговоре.               − Когда ты вернёшься? - сглотнул Минхо.              − Через несколько дней, я же говорил.              − Если точнее?              − Что, будешь скучать по мне? - дразнит младший. Он осторожно переступает через наброски Лино на полу, как будто делал это так много раз. Обвивает руками шею старшего, когда тот оказывается рядом.              − Я уеду этой ночью, этой пятничной ночью и вернусь в понедельник после университета. Просто проведу выходные со своими друзьями. И всё.              И он не знает, почему говорит это, но слова слетают с его губ прежде, чем Минхо успевает их остановить.              − Ты же не пойдешь и не найдешь себе нового художника, верно?              Джисон хихикает, но не отвечает на его вопрос и Ли внезапно решает, что отметины на его шее слишком сильно поблекли. Так они и оказываются на его кровати, где старший протискивается между ног Хана и обхватывает его грудь. Мальчишка стонет под ним, когда Минхо снова впивается зубами в его шею, втягивая кровь обратно под кожу Джисона, пока они не загорелись мириадами цветов.       Ему нужно, чтобы все это увидели. Ему нужно, чтобы все знали, что его похитили, запятнали и использовали. Старший рисует засосы так, как будто подписывает водяной знак, как будто он наклеивает свою собственность на всю сущность Хана. Это то, что поймут только художники.              − Никто никогда не смог бы воздать тебе должное, - шипит Минхо, между Джисоном, тёршимся о его талию, и штанами Джисона в его ушах.              Никто не может видеть тебя таким, как видел тебя я.              Хан всё увереннее прижимается к промежности Лино. Прерывистое дыхание, покачивающиеся бедра и тепло, просачивающееся сквозь его штаны и это проникает прямо в сокрома души Минхо. Что-то новенькое - то, как его глаза зажмуриваются, а рот приоткрывается от чистого удовольствия. Увлекательно. Ли хватает Джисона и трётся о его бугорок в штанах, гоняясь за экстазом слезливого скулежа и громких стонов, неожиданно понимая, что мальчишка имел ввиду под искусством для ушей.       Когда Хан уходит в новых штанах и футболке, чтобы показать всем свои засосы, Минхо сразу же забывает, как он выглядит.       Нет, это не совсем так. Он не думает, что когда-нибудь сможет забыть, как выглядел Джисон - по крайней мере, теоретически. На практике же, когда Лино поздней ночью взял свой блокнот и попытался нарисовать младшего по памяти, он понял, что не может. Или, точнее, он понял, что никогда не сможет запечатлеть всё, что представлял собой Хан Джисон, когда он всё ещё был здесь.       Он начал рисовать каждый день. В течение этих трёх ночей, когда Минхо спал один и в течение этих трёх утра, когда Минхо просыпался в пустой постели, он рисует. Он рисует Джисона в своих снах, он рисует Джисона на своих референсах, он рисует Джисона в своем собственном искусстве. Когда он проснулся, собираясь в университет, подумал избежать сегодня ванную комнату. Зубная щётка Джисона и его тюбик с клубничной зубной пастой все ещё стоят в их стакане.       

_____

             Хан не приедет домой в понедельник. Лино знает об этом, он не пошёл на пары, чтобы не пропустить возвращение своего младшего. Он даже убрал за собой, сложив наброски в стопки на столе, в то время, как его настоящие проекты висели на стене. Он запёк брокколи в сырном соусе, которые так хотел Хан. К тому времени, как Джисон открыл дверь, сыр затвердел, а солнце вторника выглянуло из окна.              − Ты не ложился спать ради меня...? - удивлённо спрашивая Хан, пока Минхо думал, что он должен быть более взволнован, чем сейчас.              Тот кивает, боясь заговорить, на случай если его голос охрипнет от долгого молчания. Джисон осторожно заходит в комнату, и его глаза наполняются нежностью и привязанностью - вот он, тот самый восторженный блеск. Он загорается в его глазах и оживляет пустоту зрачков. Они сверкают, но Минхо знает, что это всего лишь отражение флуоресцентных ламп над ними. Хотя, стоит признать, это выглядит потрясающе на фоне измученного Джисона и его бледных щёк. Минхо должен нарисовать его прямо сейчас.       Пока младший уснул рядом с ним, прижавшись головой к плечу Ли, тот запоздало понимает, что у него закончились карандаши.       Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть. У него есть совсем немного времени, прежде чем щёки Джисона наполнятся от сна, прежде чем он фыркнет, зевнёт и проснётся от самого яркого сна. Ему необходимо нарисовать его прямо сейчас. Ли аккуратно садится, осторожно укладывая Хана обратно на кровать и переворачивает вверх-дном всю свою комнату. Его пеналы пусты, а мусорная корзина заполнена карандашами, поточенными до кончиков. В ящиках только бумага, бумага, бумага.       Он ударяется поясницей об угол комода, открывая шкафы в поисках чего-то подобного, чем можно рисовать. Старшему нужно что-то тёмное, что-то пыльное, что-то вроде графита или угля. Шкафы пялятся на него своими своими насмешливо-пустыми пространствами и Минхо почти захлопывает их, пока краем глаза не заметил...зажигалку.       Сажа, думает он, немедленно хватая её. Это же одно и то же, верно?       (Это не одно и то же, но тот слишком устал и отчаялся, чтобы о чём-то беспокоиться. Рисунки нервных глаз Джисона смотрят на него в ответ, как будто они точно понимают, что он чувствует. Почти забыл, что нарисовал их сам. Почти забыл, что Джисон был его моделью, а он был художником. Почти забыл, что Джисон - его холст, на котором он рисует, но эмоции, отражающиеся в его глазах, принадлежат Минхо.)       Первая попытка вышла ужасной. Зажигалка слишком мощная, а бумага из его блокнота слишком тонкая. Она мгновенно загорается, прожигая дыру насквозь, которая всё расширяется, и расширяется, и расширяется. Ли приходится тушить её, прежде чем дым от бумаги активирует пожарную сигнализацию. Хан ворочается в постели от запаха, что-то при этом бормоча во сне, но усталость тянет его обратно.       Для второй попытки Минхо берёт более толстый лист бумаги из своего блокнота для рисования и свечу из набора, который Джисон когда-то купил, правда, никогда не использовал. Пламя слабее. Ли берёт свечу и слегка проводит ею по странице, ровно настолько, чтобы бумага поджарилась, но недостаточно, чтобы она подгорела. Сажа немедленно собирается, чернеет и сворачивается во что-то тёмное и совершенно пыльное. Сможет ли Минхо с этим работать?       Он снова идёт в художественный магазин. Однако, остался бы дома, если бы знал, что столкнётся с Сынмином.              − Что ты здесь делаешь? - спрашивает Минхо. Сынмин загораживает проход к карандашам, что и выводит его из себя. − Ты ведь даже не занимаешься искусством.              − Я здесь не ради себя. Я сопровождаю друга... не то чтобы ты знал, на что это может быть похоже. - усмехнулся Сынмин.              Он стоит там, как будто ждёт, что Минхо опустит взгляд, пробубнит извинения и объяснит, почему же тот снова начал отсиживаться в своём общежитии на протяжении нескольких месяцев. Жаль, но Минхо не может думать об этом прямо сейчас. Единственное, о чем он думает, - достать карандаши для Джисона, чтобы вернуться домой к Джисону и нарисовать Джисона. Протискиваясь мимо Сынмина, в надежде, что тот поскорее уйдёт.       Что и следовало ожидать, вместо этого Ким следует за ним.              − Ты не можешь просто убегать от меня каждый раз, когда не хочешь со мной разговаривать, хён.              − Я занят.              − Верно. Ты занят. Точно так же, как был занят на День рождения Чонина, на прощальной вечеринке Феликса и на моём...              − Я понял! - огрызается Ли, видя те карандаши, которыми постоянно пользуется и хватает столько коробок, сколько может себе позволить в данный момент. − У меня просто много дел, хорошо? Я не... я не вижусь с людьми в последнее время.              − Да? А как насчет того мальчишки на твоем наброске?              −... какой мальчишка?              Сынмин снова усмехнулся, но уже громче, злее и недоверчивее. Когда Минхо снова пытается протиснуться мимо него, Сынмин хватает его за плечи, наклоняется и внезапно напоминает Ли, почему он, чёрт возьми, ненавидел его при первой их встрече. В другой жизни, он думает, что нашёл бы Сынмина красивым. Может быть, раньше так и было. Может быть, так оно и было, до того, как Джисон ворвался в его жизнь, до того как Джисон поглотил его и навсегда разрушил всех остальных для него.              − Ты встречаешься с ним? - спрашивает Сынмин. Теперь он стал мягче, нежнее. Как будто приближался к испуганной кошке. − Вы... вместе?              Старший сглатывает, − Мне не нравятся мужчины.              − Тебе никто не нравится. Что в нём такого особенного?              −... Он мне тоже не нравится.       

_____

      Минхо не помнит, когда он начал танцевать, но кажется, что был рождён со страстью новичка и навыками мастера. Другие дети танцевали, чтобы стать лучше, пока его брат танцевал для забавы, и танцевал, чтобы жить. Он дышал с каждым всплеском тепла под его кожей. Он ел и спал только потому, что это придавало сил для выступления на сцене. Он двигался целеустремлённо, потому что это было его целью.       Ему пятнадцать, когда он проходит прослушивание в танцевальную команду своей старшей школы и попадает туда. Однако остальным он, похоже, не нравится. Он не знает, почему они ведут себя так запуганно. Не имеет значения. Его брат взволнован, когда Ли делится новостями, болтая что-то о том, чтобы пойти по его стопам.              − Ты скоро тоже попадёшь туда, Феликс, - шёпотом. − Мы будем танцевать на сцене вместе.              Ему шестнадцать, когда Феликс присоединяется к брату; когда разница девушек и парней в танцевальном клубе сильно меняется, пока не становится слишком много мальчиков; когда он берет на себя одну из женских ролей, и хватка его партнёрши на его талии врезается в его память.       Ему семнадцать, когда его родители говорят о том, каким женственным он стал и как его танец теряет свою мужскую силу.       Ему восемнадцать, когда он решает, что ненавидит то, как его тело выглядит в зеркале. Потому что он больше не может это контролировать.       − Творчество трудно контролировать. - сказал его тренер, когда Минхо пропустил уже третью неделю занятий по танцам за этот месяц. − Ты должен принять любой стиль, который придумаешь, и это принесёт больше веселья.       Лино вспомнил, как покачал головой, потому что дело было не в стиле. Его тело двигалось не так, как ему хотелось. Если сцена была холстом, то тело было кистью, которая дрожала в руках. Краска на ногах высыхала слишком быстро или не высыхала вообще. Его руки двигались с жёсткостью щетинистых щёток, которые нужно мочить и сгибать. Картина, которую он создал, некачественна, потому что танец, который он исполнил, - это не то, что он себе представлял.       Школьная заведующая вздохнула, откидываясь на спинку своего офисного кресла и вытащив со своего стола одну из брошюр университета.       − Вы знаете, есть разные способы создавать искусство. Некоторые методы дадут вам больше, эм... дисциплины, чем другие.       Он не стал читать брошюру, пока не вернулся домой. За своей запертой дверью, пока Феликс не может дозвониться Лино на заблокированный телефон, где Сынмин и Чонин больше не смогут до него дотянуться. Глазами пробегая абзацы с описанием занятий, предметов и возможностей - художественные программы, как правило, связаны друг с другом, независимо от того, в какой среде вы специализируетесь, - его привлекли фотографии студентов.       Все они выглядели такими... гордыми. Они стояли там, благоговейно разглядывая свои полотна на стенах галереи, Минхо улавливал мелкие детали, которые не уловил фотограф университета. Корка засохшей краски по бокам ладони художника-абстракциониста. Темные пятна на предплечьях художника, работающего углем, которые выглядели как синяки. Глаза, наполненные усталостью и одержимостью, и странное чувство радости от того, что все закончилось. Желание большего.       Минхо было девятнадцать, когда он решил направить всё свое внимание на художественное искусство. С тех пор он не был прежним.       − Я тоже когда-то танцевал, - хихикает Джисон, прижимая к себе бутылку вишневого соджу. Вишневый соджу - хит или промах, но этот особенно сладок на вкус. Может быть, потому что Ли выпил его из уст Джисона. − И даже у меня это здорово получалось, но я все время забывал все движения.              Минхо тихо напевает, рисуя изгиб щеки Джисона в своем блокноте пламенем свечи. − Как ты стал вице-капитаном танцевальной команды?              − Капитан любил меня.              Он смеётся так, как будто сказал самую смешную шутку. Хан никогда раньше не был таким расслабленным, полностью лишённым нервозности и беспокойства, постоянно отражающихся на его лице, но Ли всё равно считает это чрезмерно красивым. Одна из вещей, о которых он сожалеет, работая с чёрным, белым и серым, о том, что он никогда не сможет показать розовый язык Джисона, красные щеки Джисона и губы Джисона, блестящие от алкоголя.       Он будет держать это при себе.       Свеча обжигает ему руку, когда он не обратил на это внимания, уронив её с резким вздохом. Хан мгновенно кидается к нему, не обращая внимания на то, что бутылка пролилась в руках, не обращая внимания на пламя, которое трепещет слишком близко и опасно рядом с его ногами. Свистящий ветер тут же задувает его. Взгляд Лино все еще прикован к нему, даже когда Джисон хватает его за руки, чтобы осмотреть ожог, даже когда его собственные руки мокрые, липкие и теплые.              − Ничего не трогай. - отстранённо бормочет старший, в то время как Джисон дует на его обожжённые пальцы. − Обожжёшь себе что-нибудь.              Хан издал смешок, − Это не так работает, кроха.              Кроха. Кроха.              Он дует на пальцы Минхо, как будто ничего не заметил, Минхо заметил. Как будто алкоголь из его объятий воспламенился пламенем сожжённого искусства вокруг них, Ли резко становится таким тёплым, тёплым, тёплым. Его кожа пылает от желания и чего-то ещё. Что-то более тяжелое, опьяняющее и головокружительное, что ошеломило его. Он не сделал ни глотка вишневого соджу, а уже чувствовал себя пьяным от него.              Когда Джисон поднял глаза, Минхо поцеловал его.       

_____

      Пространство на художественной выставке - это гигантская стена в центре комнаты, приближенная к коридору, через которую проглядывает только угол с места, где стоишь у входа. Всё окружено керамическими скульптурами на пьедесталах и рядами картин по обе стороны комнаты, но Минхо на них не смотрит. Ни один из них не мог сравниться с ним, с самым большим шедевром, который он когда-либо создавал.       Даже сейчас, спустя несколько недель после того, как он впервые закончил его, аромат горелого не исчезает. Теперь Минхо протягивает руку, поглаживая подушечками пальцев побуревшую бумагу и остатки сажи, вдыхая их, как свежий кислород в разгар весны, вместо затхлого воздуха, запертого в его комнате. Он не должен прикасаться к своему искусству, не должен портить его зудящими пальцами, даже если они были его собственными. Кто-то откашливается позади него. Минхо уже знает, кто это, прежде чем обернуться.       − Извините, профессор. - говорит Ли, засовывая руки в карманы. − Знаете... я никогда по-настоящему не бываю доволен своей работой.       − Это вполне себе может быть правдой, Ли Минхо-щи. Думаю, гости будут признательны, если Вы продемонстрируете им свою работу.       − Но их сейчас здесь нет, разве нет?       Профессор пожимает плечами, кивая головой на вход, где уже собралась шумная толпа. Сердце Минхо готово выпрыгнуть из груди. Он не замечает смешка своего наставника, не воспринимает похлопывание по спине и шёпот «Удачи!» в ушах, в голове продолжает звенеть от осознания того, что все собирались увидеть его искусство и его целиком.       Часть Ли начала сожалеть о том, что отправила приглашения по электронной почте своим друзьям и друзьям Джисона, но другая часть хочет, чтобы они увидели. Он знает, что несколько работ, которые он в итоге покажет, лишь поцарапали поверхность того, что он действительно хотел бы сказать. Он не беспокоится без причины. Но, он не знает, как отреагируют его друзья, не знает, что почувствует его семья, не знает, как Джисон—       − О боже...              Минхо подпрыгивает, поворачивая голову, глаза расширяются, когда он видит, что Джисон почти прирос к месту посреди галереи.       Он был одет в простую белую рубашку на пуговицах, заправленную в чёрные брюки, чтобы выглядеть приемлемо, но его рукава натянуты на руки, а воротник выглядит изношенным, как будто он дёргал его миллион раз. Его пальцы, те, которые Минхо так привык видеть вечно ёрзающими, безвольно лежат рядом. У младшего широко раскрытые глаза, более широкий рот и зрачки, наполненные искорками.       Минхо жалеет, что не запечатлел этот взгляд.       − Это... - шепчет Хан. Он, спотыкаясь, пытается продолжить идти вперёд, пока глаза отказываются отрываться от стены, но Ли ловит его. − Это... это я.       − Это ты - подтверждает Минхо и снова поворачивается посмотреть на свою работу, как будто не смотрел на неё уже несколько месяцев.       Тридцать шесть листов бумаги на стене и все они испачканы следами ожогов и скопившейся сажей. Они выглядят неразличимо сами по себе, мешанина чёрных на фоне совершенно белых. Минхо помнит удивление одногруппников, когда они впервые увидели как он экспериментирует с огнём. Даже Хан не знал, что тот задумал и что у Минхо зрело в голове,       но, когда он делает несколько шагов назад и смотрит на квадрат шесть на шесть, который Ли разместил на стене, теперь он понял.       На рисунке сидит мальчишка, окружённый шарфами и одеялами, которые обвивают его фигуру и развеваются на ветру. Тело повёрнуто к зрителю, практически обнажённое, если бы не расположенные вокруг него ткани, но это точно не то, что привлекает людей. Не напряжённая жёсткость его плеч или напряжение его вытянутых рук, которые цеплялись за землю.       Его глаза.       Джисон смотрит своими широко раскрытыми глазами, невинными и испуганными, где в его тёмных зрачках горит тот самый огонь. Шёпот страсти, которую он испытывал, но никогда не делился, потому что считал её слишком опасной, чтобы держать при себе, и слишком опасной, чтобы дать волю, он держит её взаперти в своём сердце, голове и теле, которое содрогается, когда она сжигает себя изнутри. Слёзы в глазах гаснут после того, как он разжигает пламя, оставляя струйки дыма.       И это то, во что влюбился Минхо. (Джисон - воплощённое беспокойство. Джисон жалкий и отчаянный комок нервишек - но и Минхо тоже.)       Он прислонился к стене, скрестив руки на груди и откинув голову к стене. Позднее, там его находят друзья.       Они не упоминают о его исчезновении и за это Минхо безмерно благодарен. Кивает, когда Сынмин упоминает нового друга по имени Хёнджин. Даёт пять Чонину, когда тот рассказывает о стажировке, которую он получил в детском центре недалеко от города. Улыбается, когда Феликс нервно объявляет, что его приняли в школьный танцевальный конкурс. И совсем забыл, как же сильно он скучал по своим друзьям.       − Я думал, он тебе не нравится - фыркнул Сынмин.       − Нет, - тяжело вздыхает Минхо.       Старший бросил взгляд на стену, где Хан оживлённо болтал со своими друзьями о сожжённых рисунках, и думает, что познакомит их друг с другом позже.       −... Я люблю его. На данный момент, он хочет оставить этого мальчишку, по имени Хан Джисон, себе.