за что ты меня так любишь?

я с тобой и без тебя – я беда, я беда!

«милостивый мой голубчик, Дмитрий Прокофьевич. пишу вам это письмо с тяжелым сердцем и некоторым волнением, одолевшим мое не такое уж и молодое тело; спешу напомнить вам о нашей договоренности, которой должно случиться в вечер этой пятницы. я нахожусь в таком нетерпении, что не смог совладать с собой, поэтому взял бумагу, перо и чернила, чтобы написать вам эту записку. мое тело ежесекундно покрывается мурашками, по нему проходится дрожь, когда я думаю о нашем свидании, когда я представляю вас и ваше острое бледное личико, окрашенное стыдливым румянцем, вашу длинную такую же белую, как и лицо, шею, на которой растекутся следы моих ласк. я не могу перестать думать о вас, не могу не желать нашей близости все больше и больше с каждым мгновением, приближающим нас с вами к заветному часу. в эту секунду, когда вы зайдете в мою спальню, прикроете со скрипом недавно выкрашенную дверь, протолкнете щеколду, чтобы никто, ни одна живая или мертвая душа не смела нас беспокоить в момент наслаждения друг другом, я буду так счастлив. одно только ваше присутствие в моей спальне за закрытыми дверями всколыхнет во мне давно забытые за столько лет выгодного, но лишенного и толики страсти брака чувства. я предвкушаю те яркие и томные ощущения, что разольются по моему телу только от одной мысли – я имею права касаться вас, вашей оголенной кожи, ваших влажных губ и тех участков тела, что скрыты обыкновенно под одеждой. но что самое главное, самое волнующее во всем это – это ваше согласие, ваше безоговорочное «да», которые вы мне давеча сказали так робко и тихо, которое я попрошу вас повторить не единожды во время нашего свидания. ах, так сильно я ожидаю того мгновения, когда смогу овладеть вашим чистым, еще никем не тронутым телом... так сильно хочу услышать ваш надрывающийся голос, почувствовать ваши руки в своих волосах, на спине. так сильно я желаю вас, Дмитрий Прокофьевич, что не могу сдержаться и пишу это письмо. простите меня сердечно за этот непозволительный порыв, но вы слишком очаровательны, слишком прекрасны, чтобы в моей голове оставались хоть какие-нибудь здравые мысли. прощайте, голубчик, но прошу, умоляю вас, не мучайте меня, не заставляйте ждать вашего появления долго. ваш А. И. Свидригайлов». Раскольников пришел в ярость. он держал это ужасное, отвратительное во всех отношениях письмо и не мог отвести взгляда от выписанных корявым почерком спешащего человека букв, что складывались в кривые, изорванные строчки, а те – в целые сочащиеся развратом предложения. он смотрел на этот желтоватый листок бумаги, вырванный из какого-то блокнота, скорее всего хозяйской книги, и не мог перестать перечитывать и перечитывать ту часть, где этот старый, грязный и ужаснейший человек мечтал об уединении в одной спальне с Разумихиным. с Разумихиным, его другом, его милосердным, честным и самым достойным другом! да как же только у этой похабной свиньи рука не дрогнула писать такое милому, доверчивому и совершенно невинному Дмитрию? Родион комкает в руке письмо, зажмуривая глаза и представляя улыбающегося во весь рот Разумихина, который отвечал такой вот искренней улыбкой на любые колкости или всякую холодность с его, Раскольникова стороны. Дмитрий Прокофьевич – такой великодушный человек, что своего друга студенческого, которого и знает-то чуть больше года, забрал из той крохотной темной и навевающей ужас коморки, по сути спас молодого студента от Бог знает каких деяний, что могли прийти или уже приходили в его больную голодом голову. Разумихин привел Родиона в светлую комнату с двумя большими окнами, из которых вид был не на Сенную, конечно, но на прибранный, ухоженный дворик; в центре стоял небольшой круглый столик и три стула, на одном из которых всегда лежали книги и газеты, так как этот третий им был без надобности; кровати стояли у противоположных стен, отделенных большим деревянным комодом, в котором так же лежали какие-то книги и журналы, потому что одежды особо не было ни у одного из них; маленькое круглое зеркало висело напротив комода, в которое каждое утро смотрелся Дмитрий Прокофьевич, расчесывая свои черные кудри и надевая шляпу так, что несколько кудряшек выглядывали и делали его еще милее и добрее на вид; на тумбочке стоял большой самовар, который Разумихин притащил с какой-то ярморки, чтобы «ты, Родя, побольше жидкости пил, гляди и поправишься совсем! недуг снейдет и будешь ты щеголять румяный и здоровый!», а в тумбочке лежали какие-нибудь продукты, которые можно было бы употребить к чаю. Родиону нравилась их комната, ведь она была такой светлой и уютной, и из окна здесь пахло не стухшими помоями, а свежестью и хлебом, что пекли через дорогу. – что ж ты чай не поставил? я же сказал, что иду за булочками! – Разумихин ворвался в комнату теплым, солнечным ураганом, тут же прошествуя к тумбочке с самоваром. в его руке был узелок, от которого исходил запах точно из той пекарни. Раскольников ничего не ответил, только отвернулся от окна и вперился своим свирепым взглядом в тонкую фигурку друга. сам Родион был тощим и костлявым, а Разумихин – тоненьким и аккуратным, как балерина. дались ему эти преподавания? шел бы в театр! Дмитрий начал что-то щебетать о том, что увидел на улице какого-то танцовщика, а сам доставал чашки, блюдца, сахар и сервировал стол, не замечая взгляда Раскольникова, наверняка уже привыкнув к его апатичному молчанию. – Родя, ну что же ты там стоишь? – вскинул он наконец-то глаза на друга, и улыбка пропала с его румяного лица. он оставил чашки в покое и подошел быстрым шагом к Родиону, чтобы приложить ладонь, свою пахнущую булочками ладонь ко лбу Раскольникова. – что с тобой, Родя? – Дмитрий смотрел на него своими огромными, чистыми и глубокими глазищами, распахнутыми в искреннем беспокойстве. он опустил руку, перестав прикасаться ко лбу, но оставил ее на плече Раскольникова. – скажи мне! – это ты ответь мне немедленно, что это такое! – Родион закричал. до этого момента он никогда не повышал голос на этого милого человека Разумихина, чаще молча слушал его бесконечную восторженную болтовню. но сейчас он был в настоящей ярости и никак не мог сдержаться. он швырнул другу проклятое письмо и, не в силах больше смотреть на Дмитрия, рваными шагами отошел к столу. – ты прочел это? – это все что сказал Разумихин спустя какое-то время молчания. его голос был пустой, потому что он и сам знал ответ на заданный вопрос. Дмитрий не обернулся к Раскольникову, его плечи были сгорблены, а руки все еще держали письмо. – все, до последнего слова! – Родион снова вернулся на свое прежнее место почти скачком, чтобы видеть лицо друга. – отвечай! что это все значит? о каком свидании он говорит? – он продолжал кричать и вглядываться в Разумихина своим свирепым взглядом. – Родя, миленький, не горячись ты так, сейчас опять станет ведь плохо, температура поднимется... – Дмитрий протянул руку к плечу Раскольникова, но тот не дался, отпрянул, почти прижался к стене. протянутая ладонь задрожала, письмо опустилось на пол. – не смей прикасаться ко мне. ты... как ты мог все это делать? я все думал, размышлял, как же ты смог достать такую комнату, такое питание! я чувствовал вину за то, что сижу на твоей шее, пока ты бегаешь от одного ученика к другому, чтобы заработать не только на свою, но и на мою жизнь, а ты... ты просто торговал своим телом, не так ли? как ты мог, Разумихин? как ты смог пойти на такое? ради чего? ради того, чтобы вытащить меня из той конуры? да как же ты обо мне совсем не думаешь? как же я в глаза тебе буду смотреть? а себе, как я себя теперь прощу, Дима, Димочка, как же ты это... – Раскольников не мог совладать с собой и постепенно его гнев скатывался в рыдания. из глаз текли слезы, и он не мог их остановить, поэтому, чтобы скрыть это, осел и уткнулся лицом в колени, вцепившись костлявыми пальцами в волосы. он не мог поверить, не мог представить себе, что он, его жизнь в этой чудесной светлой и уютной комнате стоит такого. – я н-ничего не делал. я-я никогда еще... то, что там написано должно случиться впервые. в эту пятницу это первый раз... я просто занял у этого господина некоторую сумму, чтобы внести залог за комнату. сказал, что буду потом месяц работать бесплатно, и он согласился, но-но однажды он зажал меня в углу и сказал, что хочет получить плату по-другому. я ответил, что это недопустимо, а он – что если денег не будет завтра же, то я должен буду это сделать, иначе он опозорит меня, скажет, что я к его детям... Родя, миленький, прости меня! я ведь в такую историю тебя втянул, все ведь знают, что мы вместе живем, тень и на тебя падет... – ты дурной! ты такой дурак, балбес самый настоящий! Раскольников схватил Дмитрия Прокофьевича за руки и потянул вниз. когда тот послушно осел на колени, Родион обхватил дрожащее юное тело своими худыми руками и притянул к груди. он гладил Дмитрия по спине, не зная, какие слова могут успокоить в такой момент, поэтому решил, что самый верный друг в такое время – это раскольникова любимое молчание. между ними оно никогда не было вынужденным, неловким или неприятным: и Родион, и Дмитрий находили тишину уютной и особенной, ведь она была только их. – за что ты меня так любишь, Разумихин? – шепотом произнес Родион, когда рыдания друга стали сходить на нет. его грудь изредка вздрагивала от всхлипов, но все шло к завершению, однако никто из них не пытался оставить другого, разорвать объятия и прекратить дышать друг другом. Дмитрий Прокофьевич чуть отпрянул, поднял голову с плеча друга и, взглянув своими красными заплаканными глазищами с трогательно мокрыми ресницами, произнес еще тише: – люблю. люблю тебя, Родя, до беспамятства. Раскольников замер. его глупое сердце остановилось, а грудь сжалась, не впуская воздух. он разглядывал лицо Разумихина, оказавшееся на каком-то совсем незначительном расстоянии, и все не мог наглядеться. обтер мокрые от пота ладони о свое платье и осторожно положил их на красные щеки Дмитрия. – можно я прикоснусь к тебе? Разумихин кивнул. – пожалуйста, я не хочу, чтобы впервые это был он. Родион зажмурился от боли, прострелившей все его тело. он не мог, решительно не мог этого допустить. – нет. если я сделаю это сейчас, значит никого больше не будет, слышишь меня? ничего не случится в эту пятницу. – н-но как же?... – я достану деньги, я принесу их тебе, а ты швырнешь их этой безобразнейшей свинье и больше никогда туда не вернешься. Раскольников погладил одну выбившуюся из копны волос кудряшку. – поверь мне, пожалуйста. – я верю. Родион кивнул, а потом сократил ничтожное расстояние между ними, закрыл глаза и просто коснулся своими тонкими губами губ Разумихина. он всхлипнул и придвинулся еще ближе. Раскольников попытался смять губы друга, тот ответил тем же. они оба не умели делать это: их губы двигались не так быстро и ловко, как хотелось бы; они сталкивались носами и больно сдирали тонкую кожу зубами, однако никто не хотел прекращать, отстраняться и переставать дышать друг другом. они продолжали целовать друг друга вот так непонятно, неумело и странно, сидя у окна, чувствуя, как лучи солнца согревает их ладони, которыми они держали лица друг друга, пока кипела вода в самоваре и остывали булочки на столе. //