Черт из табакерки

      Мин Юнги вел скромную, лишенную радости жизнь, которую не планировал продолжать после тридцати. Он закончил университет, на котором настояли родители, и устроился на первую и последнюю в своей жизни работу, чтобы те окончательно от него отвязались. В личной жизни ему никогда особенно не везло, потому после очередного разрыва Юнги проводил все свое время за офисными отчетами в первой половине дня, за соджу — во второй. Наливать самому себе в данном случае было бы дурным тоном, если бы ему было с кем выпить. Глядя на себя в зеркало, он каждый раз удивлялся, что по-прежнему выглядит неплохо, несмотря на свои пагубные пристрастия и вагон несбывшихся надежд. Раз все это не испортило его лицо, может, не такое уж оно и пагубное, отсутствие перспектив и сигаретный дым?       В редкие моменты ему даже нравилось его несчастное существование. Стоя на балконе съемной квартиры (не всегда своей), в преддверии рассвета или после заката, держа в чуть подернутых дрожью руках охлажденную льдом водку и медленно втягивая в себя ядовитый дым, Мин Юнги чувствовал себя хорошо. Но это лишь на несколько мгновений, пока горло не начнет саднить от слишком глубокой затяжки. Все остальное время Юнги бродил серыми улицами, печатал черные буквы в белых документах и наблюдал собственное бессилие. Он увядал, но его это не беспокоило. У него не осталось близких, которых бы это могло побеспокоить, и это даже радовало его. Быть может, он жалеет себя, но другим такого «удовольствия» уж точно не позволит, как бы ему ни хотелось. А по-настоящему Мин Юнги хотел лишь одного: ослабить галстук и разрыдаться на чужом плече о том, что он забыл, когда в последний раз был счастлив.       Когда-то Юнги еще питал надежды, что в его унылой рутине произойдет сбой. Новый любовник, шанс вспомнить старое хобби, повышение, случайное знакомство — что угодно, способное подорвать привычный ход вещей. Стоило оставить эти надежды в стороне, и случился взрыв. Мин Юнги стал жертвой теракта, инициированного монотонным голосом медицинского работника, который сообщил, что некий Чон Хосок назвал его своим опекающим лицом.       Чон Хосок, Чон Хосок...       Кажется, они учились на одном курсе в университете. Перфекционист Чон. Отличник Чон. Да, он помнит Хосока и их недолгую дружбу. Энергичный и жизнерадостный с виду, он прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы пробиться на престижную должность. Юнги и вообразить не мог, что вновь услышит его имя, а заодно и диагноз. Не говоря уже об опекунстве.       Какое-то внутреннее чувство, не в полной мере осознаваемое Юнги, не позволило ему отказать Хосоку. Он не уверен, что дело лишь в работе, которую, наконец, придется оставить с чистой совестью. Он также сомневался, что дело в сочувствии. Должно быть, ему просто стало интересно, и это значило куда больше, ведь Юнги, казалось, давно уже забыл такую теплую эмоцию. Странные обстоятельства; Мин Юнги, наверное, единственный человек, которого так воодушевил весьма прозаичный код F.20 в чужой медицинской карте.       Теперь большую часть времени Юнги проводил с Хосоком у себя дома. Лечащий врач сообщил ему, что парень, охваченный бредом, устроил поджог в своей квартире. Он не осмеливался спросить, почему Чон выбрал именно его, как будто этот вопрос заставит того рассеяться в пространстве, исчезнуть. Прежде всего Юнги не осуждал его, смиренно надеясь, что Хосок, который в университетские годы отличался особой разговорчивостью, откроется ему тогда, когда сам будет готов. Сойти с ума в Корее не так уж и сложно, и Хосок крутился в безумном круговороте высоких амбиций и не менее высоких требований как белка в колесе. Он не выгорал – он сгорал в угли. Неудивительно, что Чон оказался в клинике с внезапным дебютом шизофрении.       После галоперидола он едва челюсти размыкает, какие уж тут расспросы? Юнги просто вел себя, как и всегда, чтобы обстановка была относительно комфортной и расслабленной. Не как в больнице или тюрьме. Мин даже предлагал Чону свои сигареты, но тот упорно отказывался. Совсем как в институте. Юнги это забавляло.       — Моя квартира сгорела, ты в курсе? — однажды вечером начинает Хосок, пока Мин дышит дымом на балконе, наблюдая, как солнце заката растекается светом по узким лабиринтам улиц.       — Да, — осторожно отвечает Юнги, боясь приближающегося серьезного разговора.       — Почему ты согласился?       — Как я мог не согласиться? — тоскливая усмешка.       — Помню, как ты послал меня еще на четвертом курсе, — Хосок опускает голову, разглядывая собственные подрагивающие пальцы. – Но, знаешь, ты все равно нравился мне. Я помню наши редкие разговоры в коридорах, где никто нас не видел, и никогда не мог сравнить их ни с чем другим. У меня никогда не было такого… друга, как ты, понимаешь?       — Да, — резко отвечает Мин, вмиг охваченный дикой тревогой, и наспех тушит сигарету. — Пойду прогуляюсь. Не подожги здесь ничего, а то нам жить негде будет.       Он может смотреть на разбитого Хосока, может бегать с его рецептами по аптекам, но говорить с ним, когда тот так и норовит вскрыть их совместное прошлое, — ни за что. Уж лучше бы тот молчал или мямлил от нейролептиков, чтобы его невозможно было понять.       Юнги убегал от серьезных разговоров с Хосоком, по-детски и нелепо, как во времена их учебы. Хосок никогда не говорил ему, как ненавидел это в Юнги. Черт возьми, даже став его опекуном, Мин продолжал избегать того, что Чон хотел так давно и рьяно. Хосок не мог просто схватить того за плечи, встряхнуть в честь своих твердых намерений и рассказать все как есть. Пусть и терять абсолютно нечего. Он так же труслив, как и Юнги, когда дело доходит до искренности. Хосок ненавидел терпеть это томное, но такое разрушающее чувство внутри него. И, естественно, он совершенно не осознавал, что во время привычных для него провалов памяти его влечение находит свой выход через Джека.       — Любишь гулять допоздна, Юнги-я? — улыбающийся Хосок встречает Юнги на пороге, сидя на полу по-турецки.       — Типа того, — Мин прячет свое удивление от представшей перед глазами картиной.       — Я ведь переживаю. Ты у меня один, — тяжелой, пьяной походкой Чон настигает опекуна, от чего последний пугливо вжимается спиной в дверь.       — Очень заботливо с твоей стороны, — Юнги аккуратно кладет руку на грудь Хосока, пытаясь оттолкнуть, но тот лишь шире улыбается, перехватывая тонкое запястье.       — Такой славный, — хихикает.       К такому Чону Юнги не привык. Да, когда-то он был веселым парнем, но в последнее время, ввиду некоторых обстоятельств и побочных эффектов лечения, привычным для него состоянием стало уныние. Он был немногословен, заторможен, даже угрюм. Апатичен, раздражителен. Много спал. Сейчас же перед Юнги словно стоял другой человек, с застывшей, маскообразной ухмылкой на лице. Его глаза были широко раскрыты и пристально наблюдали за Юнги, словно все восприятие Чона сузилось до его бледного лица. Темные пятна вокруг глаз лишь усугубляли и без того жуткий вид Хосока.       — Мне очень нравятся твои волосы… — продолжает Чон. — Так ты еще белее. Всегда знал, что тебе пойдет светлый цвет.       Юнги обескуражен. Его щеки горят. Будь они студентами, ему бы, возможно, даже понравилось, но то время прошло. Мин бормочет что-то о том, что ему нужно помыть руки, и кое-как протискивается через Хосока, после чего запирается в ванной. Ему бы порадоваться за такой положительный сдвиг в поведении, однако все инстинкты подсказывают лишь об опасности. В сознании застыл мутный образ человека, походящего на восковую фигуру, с застывшим взором и дурашливой улыбкой.       — Юнги-я… — опекун слышит за дверью игривый голос. — Я так скучал.

***

      — Почему ты выбрал меня? — спрашивает Юнги, на корточках собирая с пола блистеры и оранжевые баночки для таблеток.       Чон признался в попытке вызвать у себя передозировку, пока опекун вышел за продуктами.       — Потому что ты мне нравишься, — губы Хосока дергаются в больной улыбке, а сам он неподвижно лежит на диване, с виду абсолютно безразличный к тому, что ответит Юнги.       — Придурок, — констатирует Мин, неторопливо продолжая собирать медикаменты. — Я не оставляю все твои препараты там, где ты легко можешь добраться до них. По крайней мере не те, которые могут свести тебя в могилу. Думал отравиться витаминами, умник?       Не успевает он отвернуться, как Чон внезапно оказывается на краю дивана и дрожащими руками хватает его лицо. Он что-то лепечет в страхе, дрожит, но и Юнги не менее боязно от того, как больно длинные пальцы сжали челюсть. Мин чувствует холодный пот на чужих руках.       — Разве ты не понимаешь, Юнги? Я не могу так жить… Я никогда никому не желал зла. И тебе не желаю — особенно тебе. Я слышу стены в этой коробке. Я услышал его в стенах, в этой маленькой разноцветной коробке, и понял все. Я и не могу так больше. Это не я, Юнги, понимаешь?! Это все он! Он устроил пожар! Он вынудил меня сжечь все… — Хосок брызжет слюной изо рта, один его глаз непроизвольно моргает.       — Что ты несешь, черт возьми? Кто «он»? — Юнги с трудом вырывается из его хватки, падая на пол.       — Джек. Черт в табакерке… Он бы не смог вечно оставаться в коробке. Я услышал стены и все понял. Я увидел все сквозь огонь.       На этих словах становится ясно, что у Хосока обострение. Пару дней он находится в стационаре на принудительном лечении, а с первыми признаками ремиссии врачи отмахиваются от него, чтобы поскорее освободить койку. Юнги же, как названному опекуну, всучивают рецепты с новыми дозировками и советуют подыскать хорошего психотерапевта.       Как будто это что-то исправит. Они сменили уже пять специалистов. Хосок не открывается, потому что не хочет. Точнее, не может, как он сам утверждает, из-за Джека. Когда разговор с психоаналитиками доходил до поджога, он впадал в оцепенение, ступор. Молчал, словно немой, либо лепетал нечто бессвязное, что часто сопровождалось двигательными тиками. Другие специалисты считали, что им банально не с чем работать, ведь Хосок не использует в своем мышлении контрпродуктивные установки и у него нет пагубных автоматических мыслей. После последнего приступа, когда Мин узнал про Джека, он как следует заморочился и разыскал эксперта в вопросе диссоциативного расстройства личности. Однако тот пояснил, что даже несмотря на характерную в данном случае амнезию, связанную с приходом другой личности, случай Чон Хосока все равно не вписывается в данную категорию. Это что-то другое. Врачи сходились во мнении, что Чон просто бредил Джеком.       Юнги с Джеком знаком не так давно, зато довольно близко. Юнги уже научен, что Джек находит свой путь через сознание Хосока в моменты его наибольшей уязвимости. Однажды Чон вел себя крайне подавленно и Юнги, противясь всему своему существу, присел рядом с ним и легонько похлопал его по спине со словами:       — Эй, не убивайся так, ты не один, пока я хожу для тебя в аптеку.       — Ты славный, — проскрежетал Чон сквозь зубы, обнимая Юнги за плечи. — Славный Юнги, ха.       — Хосок, завязывай с этим, а? Мне уже неловко, — спокойно ответил опекун, привыкший к непредсказуемости своего подопечного.       — Кто такой Хосок? — Чон резко прижимает свое предплечье к горлу Юнги так, будто собирается придушить его.       В стрессовых ситуациях думается быстрее. Интуиция говорит Юнги, что Хосок сейчас вряд ли отдает себе отчет в происходящем. Он впервые догадывается, что перед ним Джек, и не может придумать ничего лучше, чем подыграть ему.       — Просто парень, в которого я влюбился еще в университете. У вас похожи лица, поэтому я оговорился. Он уже давно в прошлом...       Джека, кажется, устраивает такой ответ, и он ослабляет хватку, задорно напевая себе под нос глупую детскую песенку. Юнги даже нравится, пусть ему и угрожали мгновением ранее. Давно он не видел такого заразительного легкомыслия. Он, наверное, совсем себя не ценит, но ради чувства адреналина наедине с Джеком готов потерпеть.       Сложно сказать, что у них с Хосоком априори могло быть долгое совместное будущее, но Юнги уверен, что с ним ему бы не пришлось чувствовать себя как на острие ножа. В хорошем смысле данного сравнения. С Джеком он рискует всем, испытывая неподдельный азарт. Хосока хочется пожалеть, Джека — провоцировать на большее, хотя он и сам тот еще провокатор.       Джек не позволяет Юнги расслабиться. Он приближается к его бледному лицу, кусает его губы, заставляя открыть рот от боли, и языком проталкивает таблетку в чужой рот. Мин понимает, что после обострения Хосок водил его за нос, по всей видимости, пряча лекарства за щекой.       — Он думал о тебе постоянно, — насмешливо шепчет Джек. — Но он уже давно в прошлом, Юнги-я.       Юнги всегда испытывал больше, чем способен скрыть, Хосок же способен был скрыть все. Джек совершенно не такой. Он до простого открыт, но не выглядит дураком, и это подкупает. Обычно он приходит с ночью и никогда не задерживается до утра. Его визиты всегда выходят насыщенными: Джек чертовски харизматичен, Джек не жадничает на прикосновения и не скрывает ни одной своей мысли в отношении Юнги.       Когда Юнги с ним, он часто забывает, что Чон Хосок вообще существует.

***

      — Что-то плохое должно случиться, — монотонно говорит Хосок, сверля взглядом стену.       — Ты теперь умеешь читать будущее? — саркастично интересуется Юнги, садясь на край дивана, чтобы вручить Чону таблетки и стакан воды.       — Я не хочу оставлять тебя с ним, — теперь Хосок обращает свой неожиданно строгий и серьезный взгляд на опекуна.       — Ты не контролируешь это, — пожимает плечами Мин, понимая, что речь идет о Джеке.       — Никто не понимает этого, Юнги, но он нечто большее, чем заболевание. Я не верю в свой диагноз. Есть в нем что-то, что просто невозможно описать… В одном я уверен точно: он уничтожит все. Меня он уже разрушил, а скоро и тебя настигнет. Если еще не сумел, — все так же монотонно произносит Хосок, многозначительно разглядывая налитые кровью гематомы на шее Юнги.       Еще пару минут Чон прожигает опекуна полными боли глазами и больше в этот день они не говорят друг с другом. Мин оставляет блистеры с суточной дозой на кухне, рассчитывая на благоразумие Хосока, и последний его, в общем-то, не подводит. Пребывать вне роли опекуна оказалось совершенно не привычно, поэтому Юнги занимался своими делами с некоторой тревогой, то думая о Хосоке, то грезя о Джеке.       Ближе к полуночи он заснул беспокойным сном, однако и тот продлился недолго. В третьем часу ночи Юнги почувствовал, как задыхается. Квартира была наполнена угарным газом, но Мин мог учуять лишь едкий запах дыма. У него тут же возникла одышка, сердце заходилось ударами, а голова пульсировала от боли. Стоило вспомнить о Хосоке, как ему вмиг стало еще хуже. Он безумно переживал за него, за себя — едва ли. Так было всегда.       «Надо найти его», — в панике решил Юнги, параллельно набирая номер пожарной службы.       Долго искать того, однако, не пришлось. Когда огонь обогнул дверной косяк с характерным потрескиванием, Чон Хосок, абсолютно непоколебимый, сам пришел к нему. Он выглядел и вел себя так, будто не замечает хаоса вокруг. Будто так и должно быть, и, вероятно, именно это он и думал, насвистывая уже привычную мелодию. Юнги, лежавший на полу, чтобы укрыться дыма и жара, смотрел на него снизу-вверх слезящимися, красными глазами. Преодолевая кашель, он спросил лишь: «Зачем?»       Хосок (Джек?) присел на корточки подле Юнги и, преисполненный радостью безумца, невесомо поцеловал его лоб.       — Ты устал, Юнги-я… Но не переживай — скоро у нас все будет хорошо, — последние слова рассеиваются в отравленном воздухе и Мин не слышит их, окончательно теряя сознание.

***

      Юнги приходит в себя под назойливый писк аппаратов в реанимации. Девственную чистоту палаты осквернял разве что дурно пахнущий мужчина в алкогольной коме слева от койки Мина, но, черт возьми, даже несмотря на привязанные руки и компанию смердящего алкоголика, еще никогда Юнги не чувствовал себя так прекрасно!       По телу, одолеваемому сладостной истомой, так и разливалось тепло, а в голове звучал знакомый ритм. Да, его любимая детская песня… Кажется, он был счастлив. Ему было радостно, он готов был встать на ноги прямо сейчас. Плакать, смеяться и танцевать — он хотел всего этого сразу, с лихвой. Мин Юнги чувствовал себя полноценным. Плевать на ожоги, плевать на онемевшие ноги, плевать на дергающийся глаз.       Он не может сдержать улыбку, когда вокруг него становятся люди в белых халатах, приветствуя и расспрашивая о его самочувствии.       — Вы понимаете, почему Вас привязали?       — Наверное, я очень плохо себя вел, — подмигивает Юнги.       — Мы не смогли связаться с Вашими родственниками, потому в документах записали Вас «Неизвестным». Подобные случаи обязывают нас обращаться в полицию, но не переживайте на этот счет. Все будет в порядке.       — Я знаю, — Мин очаровательно щурит глаза и издает тихий смешок.       — Не могли бы Вы назвать свое имя?       — Джек, — без колебаний отвечает Юнги, улыбаясь до десен. — Меня зовут Джек.