Экзистенциальная язва

— К вам посетитель, — проворковала миниатюрная азиатская медсестричка. Он лежал с закрытыми глазами, но явственно видел, как на жёлтом пергаментном лице в приторной улыбке натягиваются уголки её рта. Все те пару дней откисания в больничке он ощущал себя немощным стариком. Хуже, дерьмом на палке. Нет, он не переломал себе конечности. Лёгкое сотрясение и боль в спине – вот чем он отделался за свою неосторожность. Но всё это время медсёстры так хлопотали над ним, что он в действительности почувствовал себя жалкой ползучей тварью. И от их блядских улыбочек ему становилось только хуже. — Кто? — рявкнул он, не открывая глаз. Наступило недолгое молчание. И в этот короткий промежуток времени в мозг Егора закралась безумная мысль. Стёпа? Он весь напрягся. Невозможно. И всё-таки блондин был единственным, кого он хотел увидеть, даже если бы Стёпа начал шарманку «Я же тебе говорил». Егор определённо хотел его увидеть. Своего единственного друга. Но вот зацокали каблуки. Он открыл глаза и увидел перед собой Марину. Она уселась на кресло, ловким движением перекинув одну ногу через другую, и взяла с тумбы его журнал. Егор было хотел дёрнуться, но боль тут же отозвалась в спине и вернула его в прежнее положение. — Сисястые негритянки? — усмехнулась она, приподнимая брови. — И как такую безвкусицу до сих пор печатают? — Положи, блять, — прошипел он и добавил: — Нахуй ты вообще припёрлась? — Да так, хотела сообщить пару новостей, — она оставила журнал в покое и сложила ладони на коленке. Как бы Егор не ненавидел её, он не мог отрицать то, как сексуально смотрелись её длинные ножки, обтянутые тонкими капронками. Она быстро уловила направление его взгляда, но лишь снисходительно покачала головой. Эти мужики… — Кермит хотел всё отменить, когда узнал, что тебя сбила тачка, — сообщила она. — Мишуткин его уломал. Он не мог просрать такой шанс, ещё бы. Кроме Кермита там была телеведущая Кейт Эванти. Она типа феминистка, и в основном я разговаривала с ней. Они хотели показать контраст между прогрессивным Западом и нами. Гомофобия, сексизм и расизм, Россия не толерантная и бла-бла-бла. Они, походу, не хотели задевать темы Украины. А Мишуткин хотел. Но знаешь что? Я не стала играть по их правилам. Когда они заткнулись, я выдала им такое, что они все просто поохуевали… — она невольно поёрзала на стуле и вся сияла счастьем, видимо, вновь переживая свой триумфальный час. — Я подумала: зачем всё это? Зачем мы сидим и обсираем друг друга? Вечер закончится, мы разойдёмся, но мировая ситуация никак не изменится. Я выбросила из головы всю эту хрень Мишуткина. На самом деле, я и не заучивала её всерьёз. Я просто встала, посмотрела в камеру и выдала манифест. Манифест человечеству, его так и прозвали. Пять миллионов просмотров на ютубе, блин, — она посмотрела в сторону и улыбнулась уголком рта, до сих пор не веря в случившееся. — Я просто сказала речь подростка максималиста о сущности человека, круговороте насилия и т.д. и т.п. И знаешь, они схавали это. Кермит расплакался как младенец и бросился меня обнимать. Кейт тоже не осталась в стороне. Я сказала, что мы – братья и сёстры и пора прекратить все войны и жить в мире. Егор закатил глаза. Ему осточертело слушать эту сказочку. — Прошло буквально пару дней, и я получила звонок от Джона Кусино. Ты ведь его знаешь? Он спродюсировал несколько голливудсих блокбастеров. Так вот, он сказал мне, что мой английский просто безупречен и то, с какой искрой я говорила речь, его просто поразило. Он предложил мне роль в одном проекте. У меня встреча с ним через неделю. Я просто пришла сказать, чтобы ты расслабился. Больше нет никакой Каркуши. Моё будущее здесь. Здесь мне не надо скрывать, кто я такая, — замотала она головой, — больше нет. Егор смотрел в её горящие глаза и горько улыбался. Предупреждать было глупо и бессмысленно. Он был точно таким же. Первый успех, потом звёздная болезнь накрывает тебя, и ты пускаешься во все тяжкие. Если Кусино всё-таки возьмёт её к себе под крыло, то через несколько лет Марина подаст в суд на него или ещё какого-нибудь голливудского пидораса за сексуальные домогательства. Будет это правдой или нет, чёрт его знает. Но Егор точно знал одно: худые сообщества развращают добрые нравы. А Голливуд, как и вообще любой обитель шоу-бизнеса, был всего лишь гнойной помойкой в красивой обёртке.

***

Егор попал в больницу после встречи с Пегги. Он приходил к ней, чтобы, наконец, расставить всё точки над i. Обрести внутреннее спокойствие. Он яростно желал этого, потому что никто из всех людей, что он знал, не ранил его так сильно, как это сделала Пегги. И он думал, что если увидит её и выскажет всё, что варилось у него в голове эти долгие годы, то, может быть, увидит проблеск света в этой бесконечной блядской темноте. Когда концу их отношений не хватало только вербального подтверждения, Егор угодил в тюрячку на сраных полгода. Пегги пришла к нему в первый месяц заключения, они поболтали о какой-то несущественной хуйне. Идеальный момент, чтобы неожиданно всадить кинжал в сердце Егора. И Пегги знала, как именно сделать это. Когда их диалог вновь стал приобретать прежнюю раздражительность с обеих сторон, женщина швырнула на столик три фотокарточки. Это были снимки УЗИ. И прежде чем Егор успел хорошо разглядеть их, Пегги ушла в жестоком молчании. Она была беременна от Егора и сделала аборт. Так подумал мужчина и бросился к двери с истошным криком. Даже треснул одного из охранников, преградивших ему путь. Его отделали и бросили в одиночку. Он варился с этой мыслью целых полгода. Думал, что убил своего ребёнка, что если бы знал о беременности, то они с Пегги могли бы всё исправить, разгрести своё дерьмо. Он бы стал лучше для малыша. Своего единственного достойного творения. Выйдя из тюрьмы, Егор не стал искать Пегги, а только сильнее зарылся в работу. Это помогало ему не думать о случившемся. Он так и не нашёл ни одну статью о том, что Пегги была беременна. Конечно, была всякая желтуха, которая любит пестрить подобным дерьмом. Но проверенные источники молчали, а значит, что ей удалось всё скрыть. Он проклинал Пегги, смеялся, когда её карьера пошла наспад, а сама она превратилась в жирную свинью. Но, в конце концов, Егор вырос из этого. Зрелый человек – это тот, кто может брать на себя ответственность. Егор подумал, что наконец созрел. Он пришёл к выводу, что виноват в сложившейся ситуации ничуть не меньше, он решил простить её. Егор расхаживал перед ней полностью обнажённый. Тряся членом и яйцами, он предлагал ей выйти из порочного круга греховного бытия и начать жизнь сначала, как бы по-детски это не звучало. Пегги томилась в кровати, прислонив спину к изголовью. Женщина неспешно пригубила вино, потом оторвалась от бокала и улыбнулась: — Ты такой дурак. Те УЗИ фото. Они были не мои. Это были фото Дженис.

***

Улыбающиеся говнари из больницы ободрали Егора до нитки за все дни пребывания там, и он вновь почувствовал давно забытый вкус американского капитализма. Он покидал Штаты с радостью. Но радость эта была только поверхностной. В его душе зияла пустота. Он навсегда оставил Пегги. Её контролировали с малых лет. Мать сделала из своей дочурки модель и актрису, потому что сама когда-то побоялась реализоваться в этой сфере, а потом всю жизнь жалела об этом. Чувствуя постоянное напряжение и тяготы быть идеальной на публике, Пегги обрела своё счастье в том, чтобы более не отказывать себе в чём-либо. Ни в еде, ни в роскоши, ни в наслаждениях. Егор больше не был ей нужен в долгосрочной перспективе. Она потеряла веру в любовь, если вообще еë когда-нибудь имела. Путь Пегги вёл лишь к одному исходу. Будет ли это тромб или какой-то шизанутый фанат с пистолетом, она умрёт жалкой смертью, пополнив кладбище голливудских звёзд. Те, кто знали её, постепенно состарятся и умрут, забрав с собой последние воспоминания о ней. В анналах истории будет маленькая точка – Пегги Джонсон, актриса, секс-символ доисторических времен, когда люди ещё не заселили Марс. И больше ничего. Когда Егор сидел в самолёте, ему вдруг пришла в голову мысль: он простил Пегги за «аборт», но сам так и не попросил прощения у неё. За все те измены, и грязь, и душевные раны. Он вроде как понял, что виноваты они оба, но не посчитал нужным сказать, что ему жаль. А может забыл. В его голове была полная каша. Она могла соврать, что фото принадлежат Дженис, чтобы просто растоптать его. Просто боль от жестокой шутки показалась Пегги сильнее боли от возможной правды. Егор никогда так и не узнал, был ли ребёнок у Пегги, или это в действительности были фото её подружки, залетевшей от байкера. Егор хотел уйти тихо. Шумный от рождения, жадный до внимания он, кажется, впервые захотел, чтобы все оставили его в покое. Егор удалил видео с Кермитом. Ему совершенно незачем было оставлять после себя вереницу трупов. Возможно, что деньги Хенсона всё-таки спасут чью-то жизнь. Часть сбережений Егор хотел вручить Филе, но встретившись с Людой, он узнал, что после очередного запоя Филя захлебнулся собственной рвотой. Все его собутыльники были в отключке, и только он один лежал на спине. Некому было перевернуть его набок. Люда не особо переживала по этому поводу. Видимо, их отношения с Филей в действительности зашли в беспросветный тупик. Она была чертовски холодна. — Не звони мне больше, — бросила Люда напоследок. — У меня есть мужчина. — Я заметил, — мрачно буркнул Егор. На женщине больше не было той куртки с дешёвым мехом, зато была настоящая норковая шуба. Она развернулась, но он вдруг окликнул её и даже сам слегка опешил. Это длилось секунд десять, потом он сказал гораздо мягче: — Будь счастлива. Она ничего не ответила и ушла. Сидя на скамейке в парке, он раздумывал над своими последними словами Люде. Это вырвалось у него спонтанно, но, кажется, Егор действительно хотел, чтобы она была счастлива. Но достойна ли она? Та, что бросила своего мужа в самый тяжёлый момент его жизни? Егор откинул эти мысли. «Хватит быть судьёй. У нас у всех кровь на руках».

***

Егор стоял в прорехе между тёмными елями. Здесь обрывалась лесная тропинка и начиналась полоса ЖД путей. Он сыпал на ладонь орешки из шелестящего пакета, слегка подкидывал их, словно взвешивая, и отправлял в рот, не отрывая напряжённого взгляда от рельсов. Снег уже успел припорошить гравий, и белые хлопья витали в сером небе. Он слышал, что одному чуваку отрезали бошку гильотиной. Так его голова ещё несколько секунд моргала и вполне вероятно, что он ещё что-то чувствовал. Конечно, не обязательно ложиться на землю, чтобы тебе перерубило шею. Можно просто выскочить перед поездом и превратиться в фарш. Пока он будет останавливаться, от тебя ещё могут отлетать кровавые ошмётки и криминалистам придётся постараться, чтобы найти все кусочки. Собери их всех, лимитированная версия. Пиздец какой-то. Нет, он пришёл просто для галочки, оттягивал неизбежное. Егор хотел надраться перед уходом, в комфортных условиях, а до ЖД путей ещё нужно топать через лес и появиться в нужный момент. Он рассматривал вариант и с пистолетом. Но от пистолета он уже давно избавился. С суровыми законами держать его даже в каком-нибудь тайнике было рискованно. «И когда я начал задумываться о такой херне?», — удивился он, скомкал пустой пакет и бросил его на твёрдую земляную корку. Потом Егор принялся неспешно облизывать солёные пальцы. К чёрту петлю, решил он. Придётся делать клизму, чтобы мёртвый расслабленный анус не выдавил личину прямо в штаны. Он решил уйти в лучшем своём прикиде. Возможно, оставшиеся фанаты заплатили бы кругленькую сумму за его барахло. Косуха, гитара, самые первые записи, дерьмовые, конечно, но, ни у кого их больше не было. После его ухода всё это поднялось бы в цене ещё сильнее. И как римские воины делили одежды Христа, так и его имущество могли бы драть между собой фанаты. Но он вдруг решил, что хуй им чё достанется. Лучше сжечь всё своё дерьмо. Он просто представил себе какого-то смазливого метросексуала, который нацепил на себя его косуху, и интенсивными движениями прочищает трубу своему дружку, приговаривая: «Тебе нравится, сладкий?». Нахуй. Таблетки, решил он. Егор знал нескольких цыган, они не подкачают. Возможно, за достойную плату они даже дадут ему выбрать женщину и переспать. В последний раз. Но он не хотел портить другим настроение. Он не хотел принуждать кого-то к близости. А эти человечки, увидев толстый шмат капусты, уже готовы отдать на растерзание своих малолетних дочерей. Егор захотел проявить свою единственную добродетель. Нужно было найти отчаянную женщину. Неудовлетворённую, отвергнутую. Возможно, спидозную шлюху, возможно, депрессивную домохозяйку или на крайний случай транссексуалку, которая получает в еблет каждый раз, как только обнаруживается, что она была мужчиной. Он хотел помочь кому-то. А вернее очистить свою совесть. Он думал и думал. В какой-то момент он спешно прошерстил карманы: нет ли клочка бумаги и ручки? Да кто, блять, вообще их носит? Смартфон он принципиально не стал брать. И вот, когда ему захотелось записать свои мысли, под рукой ничего не оказалось. Зараза. Когда холод отчётливо вцепился в его зад, и он решил съёбывать, внезапно в картине между двумя елями появилось чёрное пятно. Это был кот. Он плёлся, как черепаха, медленно переставляя лапами, и Егор отчётливо мог видеть, как при каждом шаге, лопатки бедолаги натягивали его болезненную голую кожу. Где-то на нём была шерсть, где-то нет. Егор хмыкнул и, недолго думая, поднялся на уровень ЖД путей по пологому пласту щебеня. Он не стал долго томить и одним шагом нагнал кота. Животное никак не отреагировало. Оно должно было убежать или ощетиниться, приготовиться к атаке. Но этому коту было всё равно, и Егор подумал, что либо кот серьёзно болен головой, либо в теле животного сидит душа какого-то жалкого пидораса, которому за грехи прошлой жизни, пришлось переродиться в этом создании, а теперь он так затрахался, что хочет просто сдохнуть. Егор схватил кота за шкирку и поднял его в воздух. Наконец зверь ожил и заревел так сильно, что был пострашнее любой злой псины. Когти грязного оттенка потянулись к лицу мужчины, и Егор отшвырнул животное от себя, издав громкое и пронзительное: «Блять!». Кот грохнулся на щебень, как тряпичная кукла. Его грудь последний раз колыхнулась и он застыл, поражённый прикосновением смерти. Егор стоял, засунув руки в карманы пальто, потом подошёл к коту, присел на корточки и сказал: «Блять», но это было не испуганное «Блять!», а «Блять» сожаления. Он пробыл в этом положении несколько минут, не отрывая взгляда от зажмуренных кошачьих глаз. Ветер трепал его волосы и бороду, и он почувствовал, как по загрубелым щекам текут горячие слёзы. Егор не плакал с тех пор, как его отец всёк ему за «женскую» слабость. С тех пор он никогда не плакал. Даже наедине с собой. Он мог разбивать костяшки в кровь, крушить всё вокруг, орать благим матом, но не плакать. А вот сейчас он заплакал. В голове пронеслись последние слова Стёпы. Оглянись, дружище, жизнь – вокруг тебя! Начни с маленького. Подбери кота с улицы. Кадык Егора содрогнулся, он издал жалобный стон. Слёзы всё сильнее заполоняли глаза. Он содрогался над телом убитого создания. Потом прикусил зубами кулак и с трудом прошептал: «Прости». Прошло какое-то время, и он брезгливым движением вытер слёзы ладонью, выпустил воздух из лёгких. Начни с маленького. Подбери кота с улицы. Егор взглянул на труп несчастного животного и тихо засмеялся.