Живой мертвец

Колыбельная. Легкие покачивания кроватки. Марк наяву видит радостное еще не постаревшее выражение матери в заре улыбки. Маленькие маладенческие ладошки тянутся навверх. Поближе к солнечному сердцу родительницы. Он угукает, выражая всю детскую невинность и закрывает глазки в блаженном сне, где скачут единороги, и из неба сыпятся конфеты и шоколад. Дивная сладкая страна. Марк дышит. Он живой. Но просыпается не там где тянутся миленькие ребяческие ручки к светлому лицу мамы. Мягкая постель из детских воспоминаний касается нежными дуновениями прохладного ветра щек, а после уходит восвояси, не показываясь на свет. Хитклифф не видит одним глазом. Заметить нецелостность пространства из-за черной дыры не составляло проблем и хитрых манипуляций мозга. Марк совершенно ничего не помнил. Ни какой сегодня день. Ни момент получения первого удара по голове, сшибающего с ног. Ни угрозы Цезаря насчет «дырявой головы» под беретом черники. Кассета памяти записывала моменты важные, а важностью для Марка считалась любая мелочь по отношению к нему. Та которая присуща адекватным отношениям близких людей. Но в аду, длящемся дольше чем жизнь в том удивительном мире, называемым обычною землей, единственное давало капельку надежды. Грязную, побывавшую во всех ямах канализации, для него особенная в своем размере. Неверность отчетливо объяснена в грязи. За попытку не осудят, может ударят острым концом трости в темечко и притопчат опасно кровоточащую ногу. Откусят кусочек уха, на последок насытив несмешными шутками и смешками, на них Марк ответит дрожью несладострасной. Это не Сезар. Подвала Марк побаивался. Низкий потолок душил непригодной для житья высотой. Одеревенелая комната покрывалась багровыми пятнами вперемешку с впитавшимся смрадом. Лампы освещали по-особенному. Хитклифф не опишет одним словом все муки принесенные невежеством рук человеческих. Эмоции хлестаются с друг другом в борьбе за лидерство, а мигания сводили с ума соперников. В один миг лампа могла глохнуть в самый благодарный момент. А иногда подводила и отдавала Марку охват на всё помещение. На всех жертв погребенных в углах. Отражение тарелки высказывала ситуации всё новые черты и рассуждения извилин Марка. Хитклиффу времени нет высказывать чувства, он безмерно рад возможности рассмотреть больше травм на припухшем лице. Пустое пространство вместо глазниц. Гематомы зайчиками скачущие по мертвому полю. И кровь. Весь силуэт его покрытый кровью, лежал, бездействуя на глянцевой посуде. Рваная одежда липла второй кожей. Воздух перекрывался в легких больше десяти раз за минуты пробуждения. Воротник, заботливо вырванный Цезарем не надавливал на кадык вместе со своим верным путником — галстуком. Они, наверняка, лежали на всегда чистом полу комнаты Сезаря и оплакивались кровью, льнувшей ранее из носа. Ноздри саднило. Марк незнамо почему вспоминает печальную жизнь без сахарного мирка. Скитания по серому бытию, перемешанному в лепёшку с кровавыми костяшками задир. Мать, жаждущая всё больших достижений в еще не постигшем им футболом. Бога забывчивого в своих земных слугах вне неба. Проблемы того времени мелочны, по сравнению с одним днем в плену мечтаний. По ту сторону стены сюсюкались с ним сколько пожелают. Миловались с только-только ставшим на ноги созданием легкими поцелуями в лобик. Марк без сил смеется над прошлым собою, исчезнувшим семнадцать лет назад. Можно ли возжелать Хитклиффу насилия и усмешок, а не сахарной пудры с пудингом? Сзади мечутся плакаты пропавших без вести. Листы, пожелтевшие от скудности спертого кислорода, дребезжат под слезами надежды, трепещут при виде своего брата в несчастье. Марк обнимает свои исхудавшие бока и клянется впервой за долгое время помолиться перед смертью. Если не забудет с рыбной головешкой. Эхо — хлопают дверцы. Бег и взволнованный взор, окидывающий местность с внимательностью зайчонка, вступившего в логово волка. Адам в Марке произвёл давне забытый инстинкт самосохранения. Хитклифф вспомнил паранойю совсем как давнего неприятеля, которого рад видеть без причин. То, что он испытывал говорило о нем как о живой личности, неподавленной за количеством событий и дней. И будь Мюррей хоть чуть дружелюбней вчера, может быть, между ними прозвучало одно благодарственное слово. Недопонятое Адамом до конца всей перепалки. Марк рассказывает одно и тоже из раза в раз. Храбрые жертвы уходили и приходили, Хитклифф не приносил ни одному удачного побега. И Адам не впечатляет Марка энтузиазмом. Он все равно умрет. Все в конце концов помрут на милость богу. Мюррей слушает внимательно, нервный тик скачет на глазах. Губы поддаются тряске, а дуги бровей тянутся в объятьях друг дружки. Хитклифф бросает вызов судьбе, говоря о восходе солнца. Да вообще рискует лишиться многого, разговаривая с кем-либо. Будь тут неотесанный Иона, стало бы хуже. Адам взбирается по лестнице обратно, несколько раз оборачиваясь в потугах смириться с бренным тельцем Марка. Он борется за свою шкуру, больше ни за чью. С самоотверженной идеей он ступает выше, скрываясь без зазрений совести. Марк удерживается на весу еще пару секунд для приличия и падает обратно с грохотом чего-то разбитого. Цепкая и неломкая тарелка сломалась под весом жалости. Неодушевленные предметы ничего не испытывают — они не животные, умеющие приласкать хоть иногда. Не люди, которые грустью злят, заставляют напрягаться и отстаивать честь. Нельзя бывать слабым в обществе, ведь тобой используется в чужое благо, зловещее и тернистое в натуре дела. Хитклифф пошевелиться не может, ноги заштормило под потоками кровавых ощущений ниже колена. Конечности, словно отделились. Взор замигал и перед Марком предстал белый шум, переходящий тонкими лапками паучка по нервам и Хитклифф скулежом вымаливает всякое прощение у кого угодно кто может прекратить мучения униженного Марка. Он скручивает руки до боли, до красных следов пальцев и рубцов от ногтей. Мечется в углубление посуды, без осознания сливаясь по белизне с нею. Свет, давящий свет постигает лицо редкими всполохами, отдаляя Марка от плакатов, от спасательного выхода от последствий обеда. Хитклифф бьет мандраж, рыдает без остановки, бормочет бессвязные фразы, предложения. Представляет все милые моменты в безрадостной кончине в прогнившем подвале. Лампы меркнут. Остается одна нависшая над сжавшимся существом. Тусклая, мерзкая в подаче светила неяркими отскоками. Марк раздражается под угнетателем своим. Глаз загорается ужасом, мраком, напитываются энергией гадкой, подступившей со спины кровожадности. В полочках памяти врезается фрагменты проведенного дня и Хитклиффа тошнит. Сворачивается клубком окончательно. Змейки, ящерки врезаются клыками и лапами в глубь сердца и Марк не сдерживает порывов нытья. Он устал безбожно. Всё становится хуже с отголоском рыданий, перемененных в жалостные метания души. Спастись не может, утопая в болоте оскорбляющих событий. Вот откудова глубокая дырень в глазнице. На голове сзади. На затылке мокреет. Марк щупает пальцами и замирает ненаевшейся травы скотиной. Мурашки и марш мокрого пота бродят по Хитклиффу. Кровь заливает барабанные перепонки, достигает их глубины и режет стеклом добиваясь звонкого писка в его разуме. Всё нереально, а рисующийся силуэт с цилиндром на бочине подвала иллюзия засевшего во тьме Марка. Пелена серости заполняет зрачок без остатка, мешает Хитклиффу точно разглядеть и распознать гостя в мрачном бреду. Марк хватается за клочки несчастных волос и рвет их, тягая в стороны. Черная меркнущая фигура выползает, но Хитклиффу уж не важно. Безумие настигает слабую психику и трещит по швам терпение сердца. Оно рвется не спеша под околевающим страхом тело. Марк перестает сякое движение, застывая на дороге оленем в фарах машины. Глаз единственный распахивается в сумасшествие, а уголки окровавленных губ намереваются отравить ядом улыбки подошедшего. Приближение и узнавание смягчает колкость отступленного глаза, но Марк сжимается под раздумиями о действительности прихода. Мираж, сковывающий спазмы в больных мышцах. Сладость, млеющая на губах нежными поцелуями и губы сравнимые с десертом. Хитклифф бы отвернулся ранее со стыдом, но мозг под биением бешеного мотора работает активней для того, чтобы через переломанные кости и слезы, застывшие сосульками на щеках, сесть в оборонную позу. Марк закрывает голову, придавливая ее к согнутым в три погибели ногам и скрывает боль исказившуюся в гримасе. Хитклифф прожил семнадцать лет, проживет и еще один чертов день. Посещение тюремщиков происходит раз в неделю или чаще? Почему он вообще таким вопросом задается? Абсурд и точка. Марк не смеется с толикой истерики. Лицо единственно не содрогненное судорогами хмурится, становясь недружелюбней, неприветливей. Хитклифф надевает шубку волчьей шкуры и подминает мягкую шерстку под рваные края маски. Барашка выдают маленькие рожки. А Марка выдает организм, пересиливающий все возможные лимиты потери крови. Поджатый воображаемый хвост выглядывает и Хитклифф прикрывает рот коленом, издавая сдавленное мычание. Сжатые в напускном страхе ноги разъезжались, а руки боле не поддерживали ни единый предмет. Он так слаб и жалок в этом вонючем подвале. Стены тьмы давят, а нависшее нечто сзади губит нервные клетки до исступления. Тюрьма сроком в жизнь. Вот к чему бредятина сошедшего с верной дороги разума. Лампы моргает, превращают свет в неприятно-оранжевый цвет и Марк жмурится одним глазом. Сколько ему ждать наказания? Когда просить милости к ублюдку-предателю, неблагодарному в затеи идеального житья? Или можно просить легкого удара трости напрямик виску, словно выстрел пули в точное место смерти? Хитклифф не думает так скоропостижно, туман заволакивает нежное нутро головы и плавает в извилинах, не содрогая мысли в русло реки, вытекающей к комнате с полками воспоминаний и травм. Сейчас он ждал обычной неприязни в голосе Цезаря, подстёбывающий тон и руки, не сдерживающие порывы ярости от неудач с поставкой еды. Может редкий нежный взгляд, сменяющийся ненавистью с братом близнецом отвращением. Торрес отражал все неправильные черты в глазах Марка, и Хитклифф вполне угасал в знакомых зрачках. Темных, бесцветных в своей одушевленности, как будто всё скрытое за костюмом естество Сезаря мертво всецело. Словно на место настоящего человека стала машина, просящее добавки над трупами мелких людишек. Тишина наряжалась пчелой, раз жало ее так сильно ударяло в глазницы. Марк плакал как ребенок. Он не мог удерживать плотину одной секундой больше, в конце концов каждая деревяшка прорвется под гнетом дождя. В случае Хитклиффа недосказанной тиши меж ними. Ведь он давно догадался, что в одеяние Сезаря скрывается уже Цезарь, не тот великолепный в своей невинной доброте парень. А черная страхолюдина с осколками зубов промеж челюстей. Длинная палка, качающаяся на ветру с страдальческим видом оборачивается не такой жертвой на первый взгляд. Марк поворачивается за спину, перед тем кряхтя, словно пожухлый в старости дед, и опирается на больную пятку. Дарит прямой контакт трех глаз и шевелит губами, не сказывая ни слова. Звуки кончились. Начинается борьба. Марк не успевает отреагировать на уверенный шаг нападения от Цезаря. Холодный ум девается за всем пережитым за мелкие полчаса в сыром помещение и Хитклифф толкает капризными ладонями назад. Торрес не сдвигается. Фигура, вытянутая столбом в грязной подворотне, не сгибается, чтобы встретиться с мнимым в своих решениях Марком. Наоборот, это Хитклифф должен поднимать голову высоко вверх, чтоб целью являлось поимка вперившихся в него зрачков. Цезарь без слов являет перед Марком огромное преимущество в, для начала, стерильно чистом теле, заканчивая симпатичной мордашкой, а не перебитой в хлам морде Хитклиффа. Он сдается на управу Торреса. Глаз утыкается в поддетую деревяшку, спускаясь ниже и ёрзания с неприятными придыханиями сверху настораживают. Цезарь всегда пугал. Всегда ласкал. Всегда бил до крови. Марк не против покататься на увеселительных мини аттракционов качелях. Так в этот момент он всё так же пересаживался с бесплатной пробы на другую, для пробы новой насиженной иголки. Марк — наркоман, жаждущий последнюю душераздирающую сцену в сюжете с ним. Лампа мерцает, переменяясь в красный. Плохо. Хитклифф последнее, что замечает — грусть. Не в своем помутненном подсознание, дико пульсирующем и чувствительным до любого электрического прикосновения химических связей с отвратным воздухом. В Сезаре, настоящем человеке, Марк удостоился взгляду падшего в муках рабских ангела, что дальше? Где вся сила, могущество душевное пред физическим телом твари? Неужто вся система Хитклиффа улетает в тартарары и ломится со слезой на темнеющих белках Торреса. Он увидел перед страданиями золотую жилку причины жить и непременно превзойдет сегодняшний день в лучах вечно желтого неба. Для себя. Для гибнувшего Сезара. Марка давят. Цезарь сидит на нем верхом с мертвым выражением лица, ничего не смыслящим в боли Хитклиффа и, наверняка, воющего от отчаяния Сезара. Шею кромсают когтями, разламывают на маленькие кусочки мяса и к обжигательной крови подступает голодный рот. Марк вертится, пинает слабыми конечностями по застывшей скульптуре. Кости ломит, бред наполняет разум и Хитклифф шепчет вновь безумные околесицы. Щека под высохшей глазницей опасно теплеет и Марк во все глаза смотрит в зеркало Цезаря. Из угольного глаза выплывают скопы мармеладной слизи. Смрад сбивает пелену серости и Хитклифф в полной мере ощущает низость положения. Бесформенную жидкость обчищают на складках век и Марк вздрагивает от контраста вязких слюней хладных гланд. Переводит тревогу на любопытствующего зверька в Цезаре и ждет конца. Насытиться да бросит. Лучше так, чем выдирать из себя определенные куски плоти. Марк тупым взглядом рассматривает кривую спину Цезаря. Опускается ниже, на грудь и поступивший комок тошноты оповещает о несдержанном порыве умереть в блевотине. Истекает субстанцией той же что и Марк, но раны его грубы. Три полосы вдоль тела, отделявшие практически грудь от торса. Адам сотворил сие творение. А Хитклифф и рад, просто выражать что-то позитивное под гнилью Цезаря не хватает моральных усилий. Глазницу хорошенько вылизывают. Каждый шов на черепушке проверяют, кромсают препятствующие сборы старых залежей. Марк в порядке. Он простительно оглядывает пол в поиске незна́комых подсказок, но тыкается в костлявые ноги существа. Мутит. Перепонки звенят мирным ужасом. После процедуры очищения Марку всё подозрительно. И эти руки, вцепившиеся мертвой хваткой в мертвые плечи свои. И не отражавшие ламп зрачки. И глаза то глубже стали, но всё дальше от того идеала Марка. Хитклифф не знает, что ждать и его тревожит именно это. Что вздумает делать Цезарь? Или Сезар одержит победу над телом за семнадцать лет? Марк покрывается тревогой, выражаясь в скромном взгляде в красную галстук-бабочку. Щеки покрывает трепетный румянец, но глаза суровы. Не поддастся соблазнениям. Но поверьте, он утопает в этих тонких руках. В мечтаниях тягает впавшие щеки и трепет нежное создание. Цезарь вскакивает с поддельной (Марк уверен) растерянностью и сжимает пустые карманы на штанах. Хитклифф смотрит настороженно, с пугливостью. Подвох везде. И в этих неаккуратных телодвижениях с ремнем. И в приспущенных штанах. И… и-и-и. Какого черта? Из Марка вырывается скулёж побитой собаки и он намеренно отползает назад, падая с тарелки наземь, от навеянного им образа Цезаря. Лампа мигает и затухает, следующая поблизости, за спиной ослепляет ярким белым светом. Еще раздражительней чем оранжевый. Хитклифф слепо шарит по полу, задевает ногой, плохо прибитый гвоздь и вскрикивает. Он в непонимание затыкает рот бессильными руками и всматривается в тьму, в которой оставался Цезарь. Не выходил. Марк всё дрожал осиновым листом на ветру, подбирал ноги под себя и очумелым взглядом преследовал любое дребезжания воздуха впереди. Зрачки носились без веления Хитклиффа, пока он не уполз до предела видимости. Всё дальше от лестницы. Марк видел еле видное сияние ступенек и принимал то, что не выберется отсюда. Отзвук крика возвращается с удвоенной силой. Хитклифф сминает уши в желание оторвать бесполезные отростки, мельтешит ногами, не сдвигаясь с места, храбрости не хватает для продолжения пути, ведь на свету Цезаря в поле зрение держать можно. Марк ожидал. Сердце билось с каждым мигом быстрее и наливающаяся боль в нем нарастала пуще. Хитклифф переживал насчет нестабильного Цезаря. И сидел. Ноги наклоненные не прямо, а криво, косо, скорее в правую сторону, вызывали праведный гнев на самого себя. Как можно быть таким неуклюжим в своих уловках? Вчера ведь упал. Выход в дали тлел сгорающей лампочкой, и Марк считал секунды. Не так много времени осталось. Цезаря всё нет. В ушах пищит звон ремня. Голова наполняется отрадой от старых напоминалок о Сезаре и Хитклифф расслабленно оглаживает мокрые в поту волосы. Головная боль настигает в умопомрачительной степени, и он кривится. Лицо скукоживается, сжимается подбираясь к сморщенному носу, глаз расплывается. Губы сухие, покусанные, думая об этом Марк их вкушает с настороженным беспокойством. Где он? Хитклифф оборачивается в догадливом испуге, но сзади та же пустота. Ожидания давят тисками. Марк ощупывает дорожку крови на плече. Рваная жилетка напоминает тряпку, сковывающую любое движение. Он сдвигается чуть назад, не отрывая глаз следит за возможной фигурой. Снимает через волю одежды и ожидает противника. Рубашка помятая, бордовая на боках и Марк сдвигает брови в смешанных чувствах. У него всё это время открытые раны. И закрывать их без медицинской помощи глуповато. Хитклиффа бьёт горячка — пол слишком уж холоден. А Цезарь не выходит. Марк обнимает себя. Его глаз заплывший, уставший от пестрых светил закрывается. Отдохнуть бы немного и всё наладится… Хитклифф опускает голову, словно проваливается в сон. В незабываемую сказку где всё прекрасно и хорошо, где можно осязать тонкое тельце Сезаря, губы обмазанные с рождения в глазури и глаза воронии, блестящие с неожиданной стороны удовлетворенным счастьем остаток Сезаря. Кап. Марк не поднимает головы. Кап. Он напрягается, не соображая откуда звуки. Кап. И Хитклифф вздрагивает от длинных пальцев сущности, раскрывая глаз во всю ширь. Лицо Цезаря прямо перед ним. Марк проигрывает вторую партию в гляделки и отворачивается от побелевшего в коже Торреса. Не он. Хитклифф в ступоре. Трезвость ушла в миг под диким взглядом Цезаря и о тряпке забывается. Жилетка не отпугнет Торреса, она насытит своим затхлым запашком и монстр взбесится возжелав крови, страха, адреналина, плоти. Плоти… Марк смотрит в тупые зрачки снова. Цезарь встал, в нем проглядывалась идея сотворить что-то нехорошее. Хитклифф со своей паранойей ожидал всего. И прокушенного вдруг лба и покушений на другую часть тела, и то, что Цезарь образумится и превратится обратно, отчитая с той же жестокостью. Но ничего не происходило, кроме неловких переглядок. Это Сезар? Или Цезарь с ним играет? Цезарь окончательно приспускает штаны. Марк замечает не сразу, не придавая значению слабому блеску пряжки под ногами. Голова скрипит от резкого вскока вверх и Торрес надвигается на него с злой решительностью. На что решительностью? В обморочном положении Хитклифф не придумывает ужасную правду действия и поддается рукам, схватившим пряди без напускной нежности. С грубостью, без жалости, насмешкой в лике Цезаря. В словах надобности нет. Торрес не объясняет своих действий, любых злых умыслов в сторону податливого лучшего друга. Обязанности сей не бывало никогда. Марк молчал, значит все в порядке. Хитклифф кричал и Цезарь упивался окровавленными зубами и языком, лезущим строптивой змейкой. Хитклиффу плохело — Торрес молча продолжал. У них всё происходило под гладью звуковых волн. Все довольны, всем прекрасно, кроме тонущего в внутренней истерике Марка. Руки слабыми толчками отталкивают колени Цезаря, упираются несклоняющимися столбами, но они бесполезны. Торрес без проблем снимает клубничные боксеры, что вызывает в Марке секунду невразумительного смеха, прерванного жжением в пустой глазнице. Из глаза брызгают слезы, наполняют зрение безотказной слепотой, и Хитклифф шарит по размытым брюкам не смыслящим взором. Цезарь слишком близок. Марк касается носом ноги. Рот наполняется позывами рвоты, но разобрать, что происходит невозможно. Предполагаемое место глаза заполняет тяжелая продолговатая херь — Марк ощущает по габаритам, расширяющим несдвигаемые сросшиеся кости черепа. В голове крутится колесо обозрения замедленное в перемене значений, но одно Хитклифф знает точно — эта вещь принадлежит Цезарю, а ниже пояса может быть лишь… Марк рвет. Без стыда и совести на новенькие блестящие черные штаны, мараясь держащими за коленки руками в блевотине. Костюм белесый ранее весь влажный. Кусочки сладкой рыбы разбросаны под испачканными лакированными туфлями, но разгорание костра посреди леса, облитого бензином, продолжается с тройным усилием. Цезаря возбуждает отвращение, злость, испуг — бомба замедленного действия, вызываемая в Торресе бурные эмоции редкие разы. Иона не может так его удивить и удовлетворить, а над подправленным специями самолично Марком, играть в актерские игры надобности нет. Сам понимает правила и становится засоленным блюдом, не сыпая соли. Торрес зарывается окоченевшими пальцами в твердые кудряшки и тянет на встречу резвым толчкам. Глаз хлюпает очаровательно громко в тишине подвала и черный мармелад плещется, медленно стекая с красных щек Марка. Цезарь не ощущает дыхания Хитклиффа, руки бодавшие неумелыми отталкиваниями, царапают кожу сквозь ткань. Улыбка виснет на лице и Торрес вдалбливает член глубже. Марк хрипит, трясется — Цезарь чувствует взбухшим агрегатом, покрывается дорожкой судорожного пота. Щеки натираются, губы открыты в одной огромной просьбе Бога прекратить страдания, но Хитклиффа пожирает немногословная атмосфера. Марк отсюда далеко. Он представляет первые деньки нахождения в Мадлен. Успокаивающий свежий ветерок. Мирная, хоть и скучная жизнь в особняке и обзор заполненный тьмой образуется в воспоминания о теплых объятьях. О увлеченности Цезаря местом, его удивительной красочностью и всё заканчивается жгучей раной в голове. Крапива долезла до нижних краев мозга. Марк распахивает глаз, отстраняется, падая навзничь и покрывается новыми рыданиями, уже незаканчивающимися на первой паре. Они продолжаются нагрянувшим потоком, остановить сию катастрофу удел смелых. Хитклифф сжимается клубком, подминая ноги под себя, без сил на реакцию болезненных ощущений в них и удерживает слабыми руками. Волосы мажутся в рвоте, а позывы кишечника освободиться от мук несъедобной еды подкатывают едким комком. Куски рыбы пахнут прогнившим насквозь мусором, смрадом желудочного сока. Покрытые черной слизью вызывают практически ничего в пустых глазах Марка. В глупых, в них отыскать дно хватит одного взгляда. Потому что Хитклифф погряз в куче навоза, на дне мира со своими дотошными «проблемками». И расплачивается за грех высокомерия. Губы не слушаются команд, уголки тянутся вверх, но не для притворной улыбки, нет. Они сжимаются в отвращение и покалеченный мозг спрашивает «Перед кем?». Всхлип, слышимый всем зданием, кроме Марка отвечает «перед собою». Скот, скотина, не спасшаяся сама от расчленения, не готова понять участь побывать в мясорубки. Таков и Хитклифф. Обычный скот в солнечном мире радости. В котором места вечно заняты трупами. Марк видит перед собой ничего, перед ним буквально тьма, словно ему выкололи два глазных яблока. Хитклифф моргает пару раз и осознание бьёт припадком боли в голову. Он ослеп. Затылок пылал, разгорался несгораемым пламенем и Марк выл от безысходности. Не заметил неудачного падения на пол. Взял и неловким движением под чертовым аффектом доломал себя окончательно под грудой психологических атак. Затылок вновь мокрый от крови — Марк дотрагивается до него еле удерживаясь от крика. Сердце стучит неимоверно громко. Пол под ним прогибается и Хитклифф слышит каждую подвернувшуюся молекулу. Цезарь. Его будто не существует теперь. Марк метается. Он крутится не в силах встать самим из-за переломанных ног, слепоты, настигшей с неожиданностью и наполняющих тело противоречий. Хитклифф купается в мучениях. Тело ноет от глухой боли, а душа переворачивается за малейшее время множество раз, меняясь от одного решения к другому. Позвать, встать, попросить, замолкнуть в конце концов. Ведь вслух забормотал невесть что. Марк прислушивается сам к себе, как к проходившему мимо человеку, безумцу. Молитва. Из его рта сыпались отрывистые фразы из давнишнего писания, из детства в первые дни церкви. Цезарь ступает твердыми шагами, переходит через него, чтобы взглянуть на Марка. На рокот отчаяние в слезах. Но видит безобразный образ безжизненных глаз. Хитклифф уверен в этом. Он выглядит точно так же как стоящий перед ним Торрес, но не так уродливо в зрачках. Комната с зеркалами — вот что виднеется в них. А Хитклифф скрывает в себе безмерное несчастье и вечную истерию места. Вулканы, гром, смерч, цунами. Куча смертей маленьких человечков в Марке, делающие из него всё более напуганное существо. Зверька. В шкурке волка. Скрежет обуви, без высокой подошвы отдаляющейся с огромной быстротою. Тишина, настигающая с новым потоком белого шума и писка в окровавленных ушах непрезренного Марка. И отдаленный скрип. Скрип ступенек ветхой лестницы в старом особняке. Пыль взлетает и оседает на стене, как неудачный новорожденный птенец в свой первый полет, расшибающий головку о землю. И слово. Громогласное, грохочущее весенней молнией в грозу. — Прости. Он не ослышался? На почве перенесенных мучений за лишний час, к нему пришел неизвестный голос спасителя? Нотки беспокойства, нотки сожаления с отсутствующим злорадством. Паника нахлынивает на Марка и через ломату ползет к примерному направлению выхода. Шипит, дергается от неровных досок, об которые стучат неаккуратно руки и прислушивается. Последнюю ступень не преодолевает. Ждет. Неужто Сезар? Хитклифф набирается смелости потащится ближе к нему и под неожиданным топотом останавливается. Торрес спустился обратно. Марк не понимает, что на уме этого чудика, но прилив амбиций вылезти отсюда, хоть и принимая жалкую помощь непонятно кого дает высокое знамя жить. И Хитклифф не будет расстраиваться если ему перекроют кислород снова на этих дьявольских качелях. Воспользуется сменой управления и выплывет из последнего круга ада. Из ледяного озера. Шаги Марк не приметил. Он ползёт несколько минут сряду и надеяться на то, что это не просто обычные дразнилки нет сил. Хитклифф устал. Вдруг рядом слышится вздох. Тихий, будь Марк не слеп — не заметил, но Сезар стоит рядышком. Под боком. Хитклифф думает секунду и вместо удачного побега почему-то несется в сторону Торреса. Несется недолго — головой встречается с предполагаемой лодыжкой. Марка трясет — от радости. Если это Сезар ищущий его в темном подвале, то он выигрывает сегодня джекпот. Хитклиффа переворачивают. Наступают на грудь, перекрывая воздух. А Марк и не пытается спастись. Если Сезар решает, что самый лучший выход отсюда — смерть, он примет ее с достоинством. Тело отзывается тянущимися руками к ноге, но Марк их останавливает. Смиренная участь. Цезарь харкает черной субстанцией чуть ли не на труп. Глаза сверкают злобой, ненавистью ко всему живому, но боль, сковывающая боль несется потоками по еле живому телу. Огромные дыры не затянутся. На мертвых ничего не затягивается. Он пригинается к умиротворенному телу и подносит руки к глазу, закрывая его. Марк слишком верил в сказку, чтобы увидеть вокруг себя полный света подвал. И осознать очевиднейший факт. Сезар никогда не вернется к живым, заточенный в пустынном теле Цезаря.