Wet Eyed

             Это смелое заявление, но когда у большинства омег начинается течка, они становятся мягкими. Даже самые острые омеги теряют свои остроты; они отчаянно хотят, чтобы их обняли и окружили теплом. Чуя наслаждается омегой в течке, и он не хочет, чтобы это звучало почти так же хищно, как может показаться на самом деле. Он наслаждается этим обменом, в нем есть что-то отчетливо выраженное от альфы, наслаждающегося защитным инстинктом заботиться, брать и отдавать — все это смешано в одном. Он спал с несколькими омегами в течке, и он благодарен за доверие, которое они ему оказали.              Дазай — к несчастью для всех, но в значительной степени к несчастью для самого Дазая — не становится мягким, когда у него течка. Он не становится уязвимым. Во всяком случае, Дазай в течке более опасен, чем Дазай без течки. Ему не нравится тот факт, что у него есть течки; его не устраивает то, что его биология, как он выразился, «предает его». В первую течку, которую они разделили вместе, Чуя вышел из неё измученным. Дазаю было не намного лучше.       Поэтому, когда Чуя впервые за четыре дня открывает дверь своей квартиры и чувствует запах омеги, Дазая, насыщенный и сладкий от течки, его первая мысль — развернуться, выйти из квартиры, запереть за собой дверь и уйти. Он точно знает, какой ублюдок сейчас находится в его квартире. Его вторая мысль — задаться вопросом, как Дазай вообще попал сюда, особенно учитывая количество охраны вокруг здания.              Он сбрасывает пальто и туфли и находит оставленную на стойке бутылку красного вина. Он наливает себе щедрый стакан и осушает его. Он снимает перчатки и оставляет их там же. Затем он наливает себе второй стакан и следует за запахом омеги в свою спальню.       Дверь приоткрыта. Он открывает ее еще больше, чтобы заглянуть внутрь. Здесь темно, шторы задернуты, и запах становится насыщенным и сладким. Дазай уже голый, если не считать бинтов; он удобно устроился на крепких и дорогих простынях Чуи, как будто он должен быть там. Между его бровями пролегает тесная морщинка, когда он безуспешно пытается привязать собственное запястье к спинке кровати.       — Ты там борешься?       Дазая сложно застать врасплох, но, похоже, Чуе это удалось, потому что Дазай вздрагивает. На долю секунды альфа чувствует себя виноватым, а затем выражение лица Дазая озаряется чем-то пластиковым и фальшивым, и это чувство исчезает.       — Чуя! — говорит он. — Разве это не приятный сюрприз? Разве ты не доволен?       Дазай действительно хорошо пахнет. Нелепо, несправедливо хорошо. Они делали это несколько раз после того, как Дазай сбежал, и хотя Чуя никогда бы не назвал это забавным, это приносит удовлетворение. Приятно, когда Дазай подчиняется, потому что, хотя он и покалечил его в их первую совместную течку, Чуя не позволил ему покалечить себя во второй раз.       — Тебе не нужно говорить так, будто ты снимаешься в дерьмовом порнофильме. Ты не такой привлекательный. — Член Чуи, наполовину твердый в штанах, выдает его. Он делает глоток вина, чтобы отвлечь Дазая.       Это не работает. Взгляд Дазая скользит вниз к промежности Чуи, а затем снова вверх, и, несмотря на то, как он пытается — и безуспешно — связать себя, он выглядит невероятно самодовольным.       — Но тебе это нравится, — риторически говорит он, — не так ли?       Не то чтобы Чуя так сильно любит порно с омегами, учитывая все обстоятельства. Это смесь течного запаха и того факта, что это Дазай, и того, что они теперь враги, но Дазай все еще доверяет Чуе в этом: их молчаливом соглашении, когда Дазай просит Чую обездвижить его, трахнуть его и связать их узлом, и Дазай принимает все это отчаянно, жадно, и они на минуту делают вид, что принадлежат друг другу.              Видеть, как Дазай подчиняется ему — для него — это больше, чем что-либо еще в жизни Чуи. На самом деле это довольно удручающая мысль.              — Ты уверен, что хочешь этого? — говорит Чуя. Он прислоняется к дверному косяку и позволяет себе такую роскошь как смотреть. — Не хочешь пойти к одному из альф в детективном агентстве?       Дазай делает такое лицо, как будто его оскорбили.       — Чуя, — протягивает он, — не будь глупым.       Он делает шаг вперед. Он ставит бокал с вином на тумбочку. Он все еще в своем костюме — во всем, кроме шляпы, пальто и ботинок. Он опускается на колени на кровать и прижимает руку к колену Дазая, касаясь пальцами мягкой кожи на нижней стороне сустава. Кожа там тоньше. Она всегда становится розовой, когда Дазай кончает. — Ты собираешься быть хорошим для меня? — спрашивает он мягким голосом.       Дазай сглатывает. Это вопрос с подвохом. Он отчаянно хочет быть хорошим.       — Чуя должен будет попросить повежливее, — говорит он, его горло дергается. Его запах стал гуще в воздухе.       Он задается вопросом, сколько хитрости было вложено в это — решил ли Дазай, отчаявшийся и разгоряченный, выключить свет в комнате Чуи ради атмосферы и того, как тени, играясь, падают на кожу с бинтами и шрамами. Ему интересно, как он выглядел, когда наклонился, чтобы поискать коробку под кроватью Чуи и найти кожаные наручники, которые они купили целую жизнь назад для второй течки Дазая, которую они провели вместе. Чуя потратил на них целое состояние: достаточно мягкие, чтобы не натирать, но и не настолько дешевые, чтобы порваться; с хорошим натяжением цепи между ними.       Он задается вопросом, как сильно, должно быть, больно Дазаю, раз эти ловкие пальцы не могут правильно застегнуть наручники, борясь с болью от течки.       Чуя прячет улыбку. Он наклоняется над Дазаем, прижимая руку к постели сбоку от бедра Дазая. Его одежда спадает, касаясь голой кожи. Дазай вздрагивает, а затем полностью замирает, когда пальцы Чуи фиксируют его руку на месте. Прежде чем он успевает издать какой-то звук или что-то сказать, Чуя наклоняется, чтобы связать и другую.       Дазай вздрагивает. Он тянет наручник, как будто он вот-вот поддастся. Этого не произойдет. Они использовали их слишком много раз, чтобы позволить им порваться сейчас. Кожа мягкая, податливая на внутренней стороне запястий Дазая.       Чуя снова садится, чтобы осмотреть свою работу. Дазай распластался, как подношение, руки разведены в стороны, острая линия его ключицы подчеркивается вытянутыми руками. Он худой, потому что он всегда худой, но он также силен как никогда раньше, чего не было в портовой мафии. От него так вкусно пахнет, что его можно съесть.       Чуя опускает пальцы вниз. Он протягивает руку за голову Дазая, чтобы найти тщательно спрятанную повязку на затылке, заправленную внутрь. Нежными пальцами он расстегивает английскую булавку.       — Чуя…       — Тише, — беззлобно говорит Чуя. Нет ничего такого, чего бы он не видел раньше: игра белых линий на коже Дазая, смешанных с розовым и красным. Он уже видел, как трепещут едва зажившие шрамы; как трепещут ожоги. — Разве ты не говорил, что собираешься вести себя хорошо?       Дазай розовый, но ему удается отрывисто кивнуть. Его член уже на пути к твердости, с интересом дергается на выпуклости его живота.       — Хороший мальчик, — говорит Чуя и гладит Дазая по плечу за беспокойство. Он продолжает разматывать бинты, прижимая кончики пальцев к каждому кусочку кожи, который попадется ему на пути. Это не столько для изучения, сколько для доказательства — увидеть доказательства боли Дазая и отсутствие попыток исправить или компенсировать это.       Глаза Дазая темнеют, когда он смотрит. Теперь из него течет, лужица слизи собирается на кровати. У него розовое горло, живот, грудь и член. Несколько капель предспермы собралось на мягкой коже его покрытого шрамами живота. Он выглядит серьезным и жаждущим одновременно. Чуя хочет съесть его заживо.       Последний бинт падает с бедра Дазая едва слышно. Чуя связывает их и бросает через край кровати. Он будет убирать их позже, когда споткнется об них по пути в ванную, но прямо сейчас, когда перед ним Дазай, они могут остаться там.              — Нравится то, что ты видишь? — спрашивает Дазай. Он улыбается, но Чуя видит, как поднимается и опускается его грудь. Если бы он прижал руку к обнаженному горлу Дазая, то смог бы почувствовать трепетание его пульса.       — Да. — Он встречается взглядом с Дазаем. Удерживает его. Румянец Дазая становится гуще. Смущение, которое он так редко испытывает, не может не вызывать симпатии. — Ты очаровательный.              Дазай беспомощно ерзает в ремнях. Судя по тому, как дергаются его руки, ему хочется закрыть лицо. Чуя сглатывает. Именно это — смущение Дазая, горячий румянец, пробегающий по его коже, — заставляет Чую хотеть его, даже несмотря на нелепый запах Дазая или нежно-розовый цвет его кожи.       Он протискивается между колен Дазая. Его ступни лежат на кровати, ноги высоко подняты, чтобы помочь Чуе снять бинты. Дазай смотрит на него секунду, бросая вызов; затем его ноги раздвигаются.       — Ты такой красивый, — говорит Чуя. Его голос понижается от возбуждения. Он не удосуживается это скрыть. — Прятался под всеми этими бинтами? Только я знаю, какой ты красивый, не так ли?       Дазай открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чуе достаточно только приподнять бровь, чтобы его рот снова закрылся. Он уже подстрекал Чую в разгар течки, и ему приходилось проводить ее в одиночестве. Приятно знать, что он не хочет повторять одну и ту же ошибку дважды.       — Чего ты хочешь, красавчик? — Вопрос риторический. Они оба знают, чего хочет Дазай. Он проводит рукой по внутренней стороне бедра Дазая. Рубцы здесь толстые, как рябь на пруду. Чуя хочет кусать их, пока они не покроются синяками.       Дазай ничего не говорит, но из его члена теперь постоянно течет. Глаза темные, с длинными ресницами, умоляющие. Его аромат невероятно насыщен в воздухе. Никто еще никогда не видел Дазая таким, и если Чуя добьется своего, никто другой никогда не увидит.       — Боже, — выдыхает он. — Блядь.       Он сглатывает. Он так тверд в штанах, что это больно.       Он приподнимает худые бедра Дазая и переворачивает его. Дазай издает звук: нечто среднее между жалобой и удовольствием, и Чуя тратит время на то, чтобы убедиться, что наручники сработали — что нежная кожа на внутренней стороне запястий Дазая не покроется царапинами, — и толкает голову Дазая вниз и поднимает его бедра вверх. С внутренней стороны бедра стекает слизь. На его затылке взъерошенный беспорядок.       Чуя издает тихий звук и расстегивает штаны. Он грубо спихивает их вниз, материал рассыпается по его бедрам. Он берет одно из тощих маленьких бедер Дазая в руку, и сияния «больше не человек» достаточно, чтобы его язык скривился во рту.       С Дазаем ему не нужно сдерживаться. Ему не нужно беспокоиться о том, чтобы причинить ему боль, если не считать синяков от его пальцев и рук. Ему не нужно беспокоиться о том, чтобы сделать что-то, что он не должен. Есть только он и Дазай, и больше ничего.       Чуя хочет разрушить его.       Остальной мир исчезает, в нем пробуждается инстинкт альфы, который следит за тем, чтобы этот омега насытился. По напряженной линии спины Дазая он видит, что тот ожидает, что Чуя вот-вот войдет в него, но Чуя всегда лучше всего работал с элементом неожиданности. Он проводит пальцами по скользкому пятну на бедрах Дазая, а затем проталкивает один внутрь.       Дазай издает звук, будто его ударили: низкий, хриплый, ноющий. Чуя поднимает палец вверх, и Дазай стонет. Слизь стекает по его ладони и запястью. Он может представить себе выражение лица Дазая: закрытые глаза, сморщенный нос, приоткрытые губы, которые пытаются сделать вдох. Он уже видел это раньше. Он уверен, что к концу течки Дазая он увидит это снова.       Он крутит пальцем и добавляет второй, рывками дергая их туда-сюда, стараясь не сбиться с ритма. Не требуется много времени, чтобы бедра Дазая дернулись назад, чтобы встретиться с его пальцами, и каждый раз по комнате разносится непристойный хлюпанье.              Чуя проталкивает третий. Дазай издает низкий дрожащий звук.       — Я хочу когда-нибудь трахнуть тебя кулаком, — говорит Чуя. Его голос сорван, а Дазай продолжает издавать прерывистые тихие звуки. — Тебе бы это понравилось, красавчик? Просто засунуть всю мою руку внутрь тебя? До запястья? Ты бы растянулся вокруг моего кулака?       Дазай снова стонет. Его член капает на кровать, и, судя по тому, как он пульсирует на пальцах Чуи…       — Ты только что кончил? — недоверчиво спрашивает Чуя. Он сглатывает. Его член почти болит там, где он прижимается к его животу. — Бля, Дазай.       Дазай издает тихий болезненный звук.       — Заткнись, — стонет он. — Просто трахни меня уже, Чуя, трахни.       Дазай редко ругается. Когда он это делает, он попадает прямо в голову Чуи. То, что он только что кончил вокруг пальцев Чуи — кончил просто от угрозы кулака, — заставило Чую затаить дыхание, что не имело ничего общего с нелепым горячим запахом слизи Дазая или искушением его тела.       Он растягивает пальцы внутри Дазая с жестокой эффективностью. Дазай уже свободен, так что в этом нет необходимости, но то, как Дазай скулит, — это все, что нужно Чуе. Он вытягивает пальцы, чтобы провести покрытой слизью ладонью по члену, а затем, встав на колени позади Дазая, погружается внутрь.       Дазай теплый, влажный и нежный вокруг него. Чуя тянет Дазая за бедра, чтобы его член глубже проник внутрь. Слизь Дазая стекает по его члену, он настолько влажный, что у Чуи текут слюнки, когда он смотрит на него. Наручники шумно лязгают у изголовья кровати. Дазай издает скулящие звуки, уткнувшись лицом в подушку, неуклюже скрестив руки перед головой.       Чуя выходит и погружается обратно так же глубоко. Затем еще раз. Потом еще раз. И еще раз.       Дазай хнычет и стонет под ним. Он благодарно вздыхает каждый раз, когда Чуя достигает дна. Его пальцы дергаются там, где они сжаты в ладони.       — Я хочу узел, — бормочет Дазай.       Чуя должен отчитать его за непослушание, но он не уверен, что сможет собраться с мыслями прямо сейчас. Присутствие Дазая здесь, под ним, умоляющего об узле, — это больше, чем может вместить измученный течкой мозг Чуи.       Но есть еще кое-что, через что он может заставить себя пройти. Он поднимает руку и проводит пальцами по волосам Дазая, создавая большой беспорядок, а затем сжимает руку в кулак. Он оттягивает голову Дазая назад.       Дазай хнычет. Он тяжело дышит, задыхаясь больше, чем от чего-либо еще, и из его члена беспрерывно течет, хотя Чуя уверен, что на самом деле он не кончил во второй раз. Он крепко держит другую руку на бедре Дазая, прижимая к себе омегу ей, и жестоко трахает его, рыча на то, как Дазай извивается под ним; на то, как дрожат его ноги, колени слишком шатаются, чтобы удерживать его. Чуя — это место за пределами слов, за пределами возбуждения. Все, что есть у него, — это тепло кожи Дазая, запах, который он испускает, и тот факт, что он в ловушке под Чуей, такой счастливый быть в ловушке, такой послушный.       — Тебе нужно кончить сейчас, — рычит Чуя, толкая свой член в последний раз, и Дазай с легким вздохом делает это.       Он выплескивает еще одну лужицу спермы на простыни, и Чуя погружает свой член глубже, глубже, как будто он может проникнуть внутрь и остаться там, если сильно постарается. Внутренности Дазая отчаянно пытаются удержать его там, и его узел раздувается так быстро, что кажется, что для этого ему требуется кровь из его мозга.       Кончить в омегу в течке меньше похоже на один оргазм, а больше на много оргазмов. Дазай продолжает сжиматься и пульсировать вокруг него, и какой-то глупый, избитый инстинкт внутри Чуи говорит, что он должен вонзить зубы в шею Дазая. Он борется с этим, но не борется с тем, как хочет упасть на Дазая и прижать его к простыням, поэтому он делает это.       Мозгу Дазая не требуется много времени, чтобы вернуться в реальность. Чуя изо всех сил пытается сосредоточиться из-за напряженности узла, но он поднимает руки, чтобы попытаться развязать наручники, зная, что это будет выглядеть неуклюже.       Дазай издает небольшой плаксивый звук, поэтому Чуя делает паузу.       — Ты уверен?       — Уверен, — следует невнятный ответ. — Но в следующий раз Чуя должен раздеться.              Будет следующий раунд. Чуя знает это. Будет Чуя, пытающийся убедить Дазая поесть, запихивающий ему в рот кусочки еды, и будет спор из-за того, чтобы Чуе разрешили принять душ. А еще Чуе придется сопротивляться желанию указать на то, какой самодовольный ублюдок Дазай, когда они увидятся в следующий раз; как хотя бы на мгновение он держал Дазая в своих руках, и Дазай умолял о большем.       Но прямо сейчас Чуя неуклюж от оргазма, а Дазай теплый и хорошо пахнет. Чуя позволяет себе расслабиться, и если он спит, то только если крепко прижимает к себе Дазая.