In the dark I hear you sing

Он нашел его на своём окне, услышал пение в темноте ночи и вывалился из кровати, хмурый, сонный и, как только в его невыспавшийся мозг влетела первая нота чужой песни, немедленно заворожённый. Чонгуку плохо спалось в последнее время – точнее плохо спалось ему всегда, но в последнее время – хуже. Он никогда не помнил, что ему снилось, но каждое утро просыпался так, будто спал сутками – и одновременно не спал ни мгновенья. Чонгук обычно не закрывал окна на ночь, особенно пока было ещё тепло. Конечно, он не распахивал их настежь – кто знал, что тогда могло бы залететь к нему ночью или ранним утром. Сейчас, слушая звуки, что беспрерывно лились из кухни, Чонгук понимал: да, что-то всё-таки залетело. Или кто-то. Незнакомец не обернулся на Чонгука, когда тот осторожно выполз на кухню, чтобы оценить обстановку. Сидя на подоконнике, подняв голову к полной луне, он продолжал петь. Чонгук на миг ощутил себя гостем в собственном доме, смотря на то, как неожиданно правильно смотрелась птица на его распахнутом настежь окне. Чонгук, тихо ступая, подошёл ближе. В голове крутилась тысяча мыслей: безопасно ли было находиться так близко? Как вообще этот полуночный певец оказался на его окне? И почему его песня звучала знакомо? Мысли его были будто набегающие раз за разом на берег разума волны, Чонгук слышал их где-то на периферии, но они не оставляли в нём и следа. У его гостя было человеческое тело, которое было толком не разглядеть из-за огромных полураскрытых иссиня-чёрных крыльев. Чонгук чувствовал, что они совсем не похожи на крылья настоящих птиц – или вернее было бы сказать обычных птиц, – но Чонгуку нужно было как-то описывать внешность незнакомца, вкладывать его в категории своих представлений, хотя существо перед ним выходило за рамки каждого из них. И оно всё пело. Я услышал твоё пение во тьме, подумал Чонгук, когда незнакомец обернулся на него. С удивительно человеческого и такого же удивительно красивого лица на Чонгука взирала пара серых, неожиданно светлых глаз. В моём доме так звенела тишина, и я услышал тебя. Звуки, падавшие с чужих губ, сливались в единый прекрасный, совершенно неземной перелив. Песня пробуждала потаённые уголки реальности подробно ветру, шелестящему в листьях. Прошлое смешивалось с настоящим и падало в будущее, как густые краски, смешиваемые для нового, ранее недостижимого оттенка. Густой плотный водоворот цветов в банке краски и такой же густой воздух в комнате, где мешалось то, что было, что есть, и то, что будет. Клянусь, это правда, прошлое не мертво, опять подумал Чонгук. Прошлое прямо здесь, плавает на задворках сознания, оно потревожено нотами неизвестной песни, которые медленно перемешивают его, словно те самые краски. Чонгуку подумалось вдруг, что он знает каждое слово, может понять каждый взмывающий вверх оттенок чужого голоса, но вместе с тем он не позволял себе обмануться. Чонгук впервые в жизни слышал наречие древнего языка и уж точно не мог знать, о чём его гость так сладко и так грустно поёт. Не грусти, подумал Чонгук и потом: или это я грущу за тебя? Он подошёл ближе к подоконнику и неясно откуда взявшемуся созданию без возраста, без единой привязки к людям, их миру и представлениям, к их времени. Чонгук устроился рядом и принялся слушать, не сказав и слова. Его гость на него больше не оглядывался – он обратил взор к луне и звёздам и пел им загадочную песню незнакомого языка и назначения. Чонгук не знал, зачем он это делал и как оказался у него на окне – может, оно просто было ближайшим открытым, а незнакомцу захотелось передохнуть? Никто не смог бы сказать наверняка. Даже если бы создание перед ним поняло язык, на котором Чонгук говорил, оно бы не поняло самой сути вопроса, если б Чонгук решился его задать. Закрой глаза. Ни будущего, ни прошлого, ни законов времени. Так что Чонгук решил не задаваться вопросами. Он только закрыл глаза и позволил песне наполнить себя. Под закрытыми веками вспыхивали одна за одной мысли и подброшенные воображением образы, что-то нечёткое, перетекающее и яркое. Спокойное. Чонгук и не заметил, как расслабился на своём месте у окна, спала с него усталость последних дней, полные беспокойного сна ночи сошли с уставшего разума, будто смытые мягко нашедшей волной картинки на песке. Песня всё лилась, шелестела, шуршала, переливалась, кралась, текла и бежала, пока вдруг не оборвалась на высокой, чистой ноте. Чонгук ещё пару мгновений сидел, не двигаясь, чувствуя вокруг течение незнакомых событий, а затем открыл глаза. Серые глаза его ночного гостя смотрели в ответ. Он улыбнулся, и Чонгук затаил дыхание, застыл, боясь спугнуть это выражение. Он чувствовал себя так, будто рядом с ним вспорхнула, ничуть его не боясь, бабочка красивых цветов, или лошадь доверительно положила голову к нему на колени, или дикая кошка оценивающе оглядела его взглядом удивительно умных глаз. Он чувствовал некий трепет и вместе с тем отчаянное желание оказаться достойным, заслужить доверие этого существа, которое опустилось к нему на окно в эту освещённую полной луной ночь. Его гость смотрел на него так внимательно, будто знал каждую пробегающую в сознании Чонгука мысль. С его губ полились чистые мелодичные звуки, когда он заговорил на языке, который Чонгук не в силах был понять. Он говорил тихо, размеренно и с такой мягкой нежностью, что Чонгук на мгновенье опешил. Почему этот незнакомец говорил с ним подобным образом, когда совсем Чонгука не знал? Почему выражал такие искренние эмоции и почему они были такими тёплыми, что даже не зная языка Чонгук мог до капли их воспринять? Гость протянул руку, коснулся мягкой ладонью щеки Чонгука, и по телу Чонгука прошлись мурашки. Он смотрел на крылатого незнакомца перед собой широко раскрытыми глазами и кажется даже не моргал. Рот у Чонгука приоткрылся, он ловил каждое переливчатое, звенящее ласковостью слово, а его гладили по щеке будто нечто непонятое, но ценное, и хвалили – это ведь была похвала? Звучало, как похвала или – или как что-то хорошее, будто Чонгук сам по себе был хорошим, и его гость просто указывал на это, подсвечивал своими непонятными словами все качества, что только в Чонгуке были. Как будто Чонгук в своей целостности, в своей неидеальности был в конце концов всегда именно таким – хорошим. Незнакомец говорил ему об этом незнакомым, но таким понятным языком, искренне ему улыбался и бережно гладил по щеке. Когда полуночный гость наклонился, чтобы невесомо поцеловать Чонгука в лоб, Чонгук прикрыл глаза. Он ощутил, что тот пахнет точно как ночной летний ветер, тёплый и напоённый запахами трав и цветов, но с нотой освежающей прохлады. Чонгук почувствовал, как этот запах кружит ему голову. Незнакомец уже отстранился, а Чонгук будто всё ещё ощущал на себе лёгкое, нежное прикосновение его губ. Прежде чем Чонгук успел открыть глаза и вновь взглянуть на чудо, что нежданно появилось у него на окне, послышался шелест крыльев. Когда Чонгук открыл наконец глаза, необыкновенного гостя на его окне уже не было. Чонгук вскочил с места и перегнулся через подоконник. Пока он выглядывал во тьму, прохладный ночной воздух окружил его будто расслабляющая вода при погружении с головой. Как Чонгук ни силился, углядеть своего гостя в ночном небе ему так и не удалось: он растворился в нём ровно как отголосок той песни, которую он пел полной луне. Начиная с этой ночи, проблемы Чонгука со сном будто испарились. Вместо этого ему снились яркие и очень живые сны, которые он помнил до малейшей детали по пробуждении. В этих снах он видел фантастические леса с несуществующими созданиями, планеты, миры, города, похожие на его собственный и совершенно отличные, чёрные водные бездны – но Чонгук всегда умел дышать под водой в таких снах, и ему не было страшно. Ему снились разные времена, разные события – Чонгук так тонко чувствовал в своих снах грани времени, не знал, обычное ли это было явление для снов или же это было связано с незнакомой песней, услышанной им в яркую летнюю ночь. Полуночный гость не снился ему никогда, хотя иногда Чонгук мог поклясться, что слышал в своих непостижимо реалистичных снах отголосок того прекрасного напева, который зачаровал его и отнял всякий сон в ту первую ночь, когда Чонгук пробудился от его нежных нот.