Руины

      

Цветков Алексей Викторович.

      

На основании закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» Вы призваны на действительную военную службу и зачислены в команду №XXX

      

<…>

      Такое письмо пришло Лёшке весной 1941 года. Тогда Лёшке было девятнадцать лет. Он мечтал стать военным, поэтому с радостью пошёл в военкомат с полученной повесткой.       Полтора месяца. Ровно столько Лёшка успел пробыть в армии в мирное время.       Одиннадцатого июля мирное время закончилось. По крайней мере, для Витебска. И в первые четырнадцать дней от города почти ничего не осталось – так говорил командир. Лёшка не знал точных подробностей, не знал статистики, не вёл подсчёты. Но он видел весь ужас войны своими собственными глазами.       На карих радужках скакало пламя. Пламя от немецких снарядов, которые падали на землю, на дома, в небольшие озерца и взрывали всё вокруг себя. Горели дома. Горела природа. Горели животные.       Горели люди.       И не менее ярким оказалось пламя от пожаров, которые устраивали сами военные.       

«НЕ ДАДИМ ФАШИСТАМ ЗАХВАТИТЬ НАШ ГОРОД

      

НЕ ДАДИМ ФАШИСТАМ РАЗРУШИТЬ НАШИ ДОМА»

      Так гласили листовки, которые Лёшка и его товарищи нашли около себя однажды утром. Это был призыв. Призыв к действиям, призыв к спасению, призыв к срочной эвакуации тех, кто остался жив после налёта немецких бомбардировщиков. Мужчины, дети, женщины… старики, инвалиды… всех их военные и Лёшка фактически выносили на руках.       Лёшка не знал никого, кроме своих боевых товарищей. Никого из тех, кого он спасал из огня. Никого из тех, кто умирал у него на руках. Никого из тех, кто со слезами благодарил его и желал долгих лет жизни. Не знал никого. Ни-ко-го. И всё равно боролся за них. Боролся за чужой для себя город. Боролся за чужие жизни. Боролся за свою Родину.       Он боролся, потому что знал, что борьба за свободу – его священный долг. Он давал присягу не как формальность, а как настоящую клятву. И эту клятву он свято чтил.       Лёшка боялся огня. Боялся всем сердцем, боялся всей душой. А кто не стал бы бояться того, что разрушило столько зданий и убило людей? Огонь убил друзей. Лёшка сам видел, как в агонии от ожогов умирал его однополчанин Костылёв. Видел, как от взрывной волны буквально переломился надвое капитан Свердлов. Видел, как кричали солдаты, прыгающие с третьего этажа в горящих шинелях. И сгорали уже внизу, на земле, пока их пытались тушить.       Страх всецело занимал сердце ещё совсем не опытного бойца. И единственной отрадой для Лёшки стали письма от матери. В свободные от пожаров моменты (а таких было мало, очень мало) он доставал из-за пазухи сложенные бумажки, на которых тоже оставались следы огня, и с трепетом их перечитывал. А иногда и писал ответы. Хотя редко.       Лёшка боялся напугать мать. Он искренне верил, что там, на малой родине, в Севастополе, всё намного лучше и спокойнее. В своих письмах мать писала, что с ней всё хорошо, что советские войска там почти не воюют, ведь немцев и в помине нет. Она говорила, что сейчас Севастополь – поистине свободный город, который даже не бомбят.       И Лёшка верил в эти сказки. Верил, хотя командир зачитывал новости с фронта каждую ночь. Верил, хотя видел капли слёз на бумаге. Верил. Потому что хотел верить.       В своих же письмах врать не получалось. Именно поэтому Лёшка старался отвечать сухо и без подробностей. Но порой страх и внутренняя истерика всё же вырывались наружу и неровными от постоянной тряски буквами ложились на желтоватую бумагу.       

«Дорогая моя мама!

      

Спасибо, что пишите мне всё, что с Вами происходит. Я очень ценю это. Надеюсь, Вы не обижаетесь, что я не могу описывать всё так же подробно, как и Вы. Клянусь, мне просто стыдно перед Вами. Вы так бесстрашны в своих письмах, Вы говорите, что не боитесь ни фашистов, ни смерти (я очень прошу Вас, не говорите ничего про смерть, я хочу приехать в наш дом и поскорее обнять Вас. Целую и здоровую).

      

А я боюсь. Как последний трус боюсь, мама! Я видел вчера, как умирает мой товарищ. Помните, я рассказывал Вам про Сашу? Мы очень сдружились за то время, пока вытаскивали ткачих с завода. Он рассказал мне, что родом из Воронежа, и пообещал навестить меня в Севастополе по окончании войны. И я очень ждал его у нас, хотя и не знал, насколько скоро это произойдёт.

      

Сашка умер вчера, мам. Он немного отстал от меня, ведь у него из рук выпала сумка. Между нами было метров сто, когда он встретил свою кончину. На него упала бомба. Я очень рад, что Вы не видели вживую, какие последствия бывают после бомб. А я видел, к сожалению. Огромная воронка, и всё. Ничего больше, мам, как будто человека никогда и не было.

      

Я не хочу рассказывать тебе ужасы войны, мама. Ты и так слышишь всё по радио и от военных. Поэтому скажу, что вчера договорился с нашим почтальоном кое о чём. Я не буду говорить подробности, не буду рассказывать механику. Но, если вдруг к тебе письмо от меня с надписью на конверте «КОНЕЦ БЛОКАДЫ», прошу, не плачь очень сильно над похоронкой. Хотя я, конечно, надеюсь, что такое письмо к тебе никогда не придёт. Я не хочу даже думать о том, что ты будешь плакать. Тем более из-за меня.

      

Я очень люблю тебя, мам. И я не хочу тебя расстраивать. Передавай привет всем нашем соседям.

      

С любовью, твой сын Лёша».

      Лёшка дрожащими руками отдавал это письмо почтальону, прекрасно зная, что оно станет последней весточкой для матери. Почта шла слишком долго.       Витебск давно был окружён, от него, фактически, уже оставались одни руины. Горячие, дымящиеся руины, окружённые стеной. Даже почтальон пробирался внутрь какими-то окольными путями, едва ли не ползком пробираясь мимо немецких солдат и орудий, пугаясь каждого шороха.       Через десятки километров, через сотни разрушенных городов, через тысячи фашистских засад почтальон нёс письмо в Севастополь. Нёс, на полпути узнав, что Лёшка и все оставшиеся в Витебске военные погибли. Нёс, прекрасно зная, что идёт в никуда.       Издалека завидев Севастополь, окружённый ликующей серой армией, почтальон тяжело вздохнул и на секунду остановился, чтобы проверить, на месте ли заветное письмо от Лёшки. На месте. И слава Богу. Не без труда (и крови) пробравшись к городу, почтальон почти бегом помчался по разрушенным улицам. Он наизусть помнил этот город и все улицы. Дом семьдесят три. Квартира уже не важна.       Письмо дошло к получателю. Почтальон трясущимися руками положил заветное письмо на оставшиеся от дома камни. Такие же руины, как и в Витебске. Только уже холодные.       А на письме почерком Лёшки через кровь и слёзы была оставлена зловещая фраза:       

КОНЕЦ БЛОКАДЫ