шелкопряд

— В своих проповедях Иоанн Златоуст называл святые мощи неисчерпаемыми сокровищами, потому что сколько их не дели, они только больше являют миру свое богатство. Ведь таково свойство вещей духовных, что чрез раздаяние они возрастают и чрез разделение умножаются. Так что не важно будет ли это палец или голова. Тело архата перед ними высохшее, иссиня черное и ядовитое — засушенная волчья ягода спрятанная под белым шелком савана. Мефистофель продолжает ходить кругами вокруг алтаря, примеряется, точно мясник, чтобы понять, где лучше отрезать. Неон продолжает смотреть перед собой, не подает виду, что слышит и видит того, кого здесь быть не должно. Пока стены и своды монастыря (под которыми Неон узнает всю красоту живого погребения) остаются над головой, нужно оставаться сосредоточенной только на своем исправлении, потому что лишение дара — это всегда наказание, в ее случае — за алчность (если б могла, Неон бы спросила, а как же сотни и тысячи обладателей нэн, которые творили вещи куда хуже, чем она и которых наказывать никто почему-то не спешил, но Неон запрещено говорить, значит она будет молчать, давится своей обидой и бесится от несправедливости, но делать это беззвучно, как и положено раскаявшемуся в плохих деяниях человеку). Изоляция от мирских благ способствует очищению разума. — Но я все-таки возьму голову. Святые мощи обросшие за сотни лет легендами, жуткими слухами и проклятиями, такое же чудо света, как и глаза Курута, только недосягаемей; Неон знает, что на ежегодном аукционе ставка даже за высохший мизинец начиналась бы с полутора миллиардов дженни, как минимум. Сложно представить сколько бы ему принесла целая голова. — Тебе отрезать? Хочешь же. По глазам вижу. Она хочет не только палец или голову, она хочет ее всю, но получить назад свой дар она хочет еще больше. А потом вернутся в лоно цивилизации и купить хоть сотню разных мумий. Может даже и эту тоже. Целиком. Плевать культурное она наследие или нет. Папа найдет того, кому собственное будущее дороже всяких законов и бумажек. А пока что… Никаких дурных помыслов. Только желание вернуть дар, чтобы и дальше помогать людям. Покаяние. — Ее мощи покрыты смолой таксиканского дерева и наполнены ядом черных ос. Прикоснешься голой рукой и умрешь. То, что ее очень долго и мучительно убивало, потом стало настоящим оберегом от любых попыток вандализма. Он знает это, потому что это знает и сама Неон (на самом деле никого другого в келье с ней нет: монастырь закрыт для паломников уже сто с лишним лет, настоящий Куроро Люцифер уже два года как мертв; вся эта сцена, срисованная с подмостков первого акта Фауста, ни что иное, как испытание ее веры и стойкости). Изоляция от мирских благ способствует появлению слуховых и оптических галлюцинаций. — Так говорится в дневниках святой Розы. Но это не совсем правда. Убивает человека не яд, а посмертный нэн, ни капли не ослабевший за тысячу лет. Уж лучше бы ты обернулся собакой*. Неон (слишком долго не слышала человеческую речь) очень сильно хочет прогнать его прочь, но не может, потому что ей нельзя говорить. Как же ты не вовремя со своим перевернутым крестом на спине, со своей книжкой, которую не выпускаешь из рук и со своей болтовней, где каждое слово все равно, что наживка на крючке (апостол Петр ведь был рыбаком; Неон чувствует себя изголодавшейся речной рыбой). — Любую загадку можно разгадать. Нужно лишь запастись терпением и найти правильный ключ. И ответ здесь кроется не в том, как, а чем прикоснутся так, чтобы не умереть. Неон теперь может видеть (хотя бы в этом одиночество приносит ей пользу); Неон узнает ауру вокруг лезвия (она холодная и полупрозрачная, как первая изморозь, равномерно-колючая, как оголенный провод); Неон узнает ковку и номер (видела похожий нож на своем самом первом аукционе (один из Ритцов провел ее туда тайком, даже папа не знал; до сих пор не знает), нож был работой маньяка-кузнеца). Хватает одного движения, точно он рубит тонкую, усохшую ветку (наверное, с таким звуком ломают шеи и живым людям). Она ждет, что небеса разверзнутся и ударит молния, которая подожжет монастырь, как спичку, или божья длань обрушит крышу и своды, похоронит их обоих под выбеленным камнем. Но ничего не происходит. Даже после того, как он надежно запечатывает отделенную от тела голову в ящик из эбенового дерева. Лишь чистые духом способны не умереть после причастия телом святой Агнессы. Загадай святой Агнессе великомученице желание и если она сочтет тебя достойным, она его обязательно выполнит, если нет — тогда она заберет твою жизнь. Святая Агнесса — покровительница путешественников и торговцев, она всегда укажет правильный путь. Не говори рядом со святой Агнессой, если только не просишь о чем-то, не тревожь ее сон, иначе она обернет тебя соляным столбом. — Я заметил интересную особенность твоего нэн. Он отказывается показываться, если обладатель испытывает негативные эмоции. Даже самой слабой меланхолии хватит, чтобы он перестал работать. Видимо, это и есть условие, которые ты себе поставила. Тысячу лет никто не смел (не мог) осквернить землю монастыря, а он все ходит кругами, примеряется, словно головы ему мало, говорит-говорит-говорит. Впрочем, что гнев давно умершей святой тому, кто в свое время не побоялся разозлить мафию. — Хорошо, что сейчас я в настроении. Он присаживается напротив, совсем близко, так, что ей некуда прятать свой взгляд (Неон начинает понимать, почему из всех возможных людей для проверки ее самообладания выбрали именно этого); карандаш мелькает между пальцев (у нее обида скребется под ребрами, руки чешутся сделать так же; Неон знает, что у нее бы получилось лучше, красивей, изящней). Фиолетовая аура ложится мягкими тенями на плоскости и изломы лица, нежная, как тонкие лепестки чертополоха, как первая распустившаяся сирень. Неон видит, как над правой рукой появляется полупрозрачное лицо: широкоротое и рогатое, с плотно закрытыми веками, зубастое и подвижное, безобидное, почти что доброе, как призрак из старых мультиков; Неон готова поклясться, что слышит чужой плач. Она никогда не видела весточку в действии, но узнает ее мгновенно (наверное так мать узнает своего ребенка). Сердце заходится по новой, колотится так бешено, прямо в горле, вот-вот выскочит из тела окончательно, потому что она подлинная. Такая же подлинная, как и огромная коллекция останков у Неон дома. У него глаза — холодные, как шельфовые ледники, твердые, как спрессованное олово, ничего перед собой не видящие. Он пишет и Неон кажется, что не на бумаге, а прямо у нее на теле. — Вот. Нет, шарахается от исписанного листа, как от проказы, я никогда не читаю собственные предсказания. — Ты не потеряла способность, Неон. Я ее украл. Так нельзя. Нельзя просто взять и украсть чужой дар. Это же самое настоящее варварство. — Сука. Она молчала шестьдесят шесть дней и это первое, что срывается с языка. Непроизвольно (Неон сначала цепенеет от собственного неверия, а потом приходит в бешенство от его наглости). Задней мыслью надеется, что святая Агнесса простит свою сестру по несчастью за нарушенный обет и повременит с убийством, но, как же хорошо снова говорить. — Скотина, как ты посмел?! Как же хорошо снова на кого-то орать (наверное стены монастыря, которые никогда не слышал ничего громче пения утренних соловьев, содрогаются от ужаса, слыша ее отборную ругань). — Это моя способность! А ну, верни! Верни ее немедленно! И даже ударить (хотя бы попытаться, неудачно, конечно же, но все же лучше, чем ничего). Когда Неон выдыхается окончательно, как теплое шампанское в забытом на столе бокале (цедит сквозь стиснутые зубы и сжатые кулаки, сквозь соленые слезы в которых хочет утопить и его, и монастырь, и весь мир верни ее…верни сейчас же), Куроро Люцифер (26 лет, вторая группа крови, день рождения 13 ноября; до противного живой и довольный собой) протягивает ей нож, сделанный маньяком-кузнецом: — Так что на счет пальца?