нас окутывает нежность, раздевает страх

Твой Мир Окружён защитой, лаской – в этом нет сомнения. Мой Мир Окружён твоей заботой – это моя привилегия. Kuznetsov – «Привилегии»

***

Антон переживает. Он погружён в процесс съёмок, ни на минуту не отводя собственный взгляд от сцены, на которой выступают его товарищи. Поэтому падение Арсения во вращающейся комнате он видит чуть ли не в Full HD качестве. Антон знает: Арсений виду, что ему больно, неприятно иль сложно продолжить дальше съёмку, не подаст. Не тот он человек, по мнению самого же Попова, чтобы ради него всё приостанавливали, помощь оказывали и зря переживали. Антону на подобное отношение Арсения к собственному здоровью остаётся лишь громко и недовольно пыхтеть. У них были ссоры, пускай таким громким словом и не назвать недовольные бурчания с обеих сторон, на этот счёт, когда Антон уже просто не выдерживал шило в жопе своего возлюбленного и с каждым разом вновь и вновь наблюдал за его падениями, новыми синяками и травмами, мысленно надеясь на то, что ничего серьёзного нет. С каждым разом надежды всё меньше и меньше. У Антона ойкает что-то в районе грудной клетки, когда в ушах звенящим звуком отдаётся момент соприкосновения арсеньевских лодыжек с полкой, находящейся в декорациях импровизации. Это, как минимум, больно. Антона передёргивает – лишь бы в конечный итог монтажа не попал этот кадр, – но для вида он продолжает и улыбаться, порой подхихикивая, и, в целом, наблюдать за действиями Димы с Арсением, только вот мозг всё равно возвращает в момент, забыть который уже сейчас очень сильно хочется. Зацепиться за эмоции на лице Арсения возможности нет, как и сил, чтобы прямо сейчас не остановить процесс, а дождаться окончания и скрыться где-то вдали ото всех, спросив ставшее таким важным за пару секунд «всё ли хорошо?» и желательно получить честный, по возможности положительный, ответ. Антон заламывает пальцы, ловя на себе хмурый взгляд сидящего рядом Серёжи, тот без слов понимает, откуда взялись нежданные переживания. Матвиенко, в целом, слишком хорошо считывать в последнее время их двоих начал, громче всех из команды кричал о том, что Артон ни хрена не из рил при этом ближе всех стал для их семьи, что только-только недавно в данном статусе зарождаться начала. Паша зажимает кнопку, сообщая тем самым, что данная импровизация подошла к концу, а Стас по громкоговорителю оповещает о небольшом перерыве и быстром переодевании для шокеров, в которых, как назло, участие принимает Антон. Самого Антона это не останавливает, он, завидев издалека возвращающегося Арсения, за пару шагов преодолевает расстояние между ними и не более. Не здесь, здесь нельзя. Он ловит расслабленную, к счастью, более чем спокойную улыбку Арсения и надеется, что зря накрутил себя за эти минуты. Даже очередную шарманку о собственной безопасности начинать желания нет. Хочется лишь к себе прижать прямо здесь на глазах у всех, ощупать все части тела, до которых ладонь дотянется, убедиться, что всё точно хорошо, и пусть весь мир узнает об этом. И пусть весь мир подождёт. Но им всё ещё нельзя. Они всё ещё живут в России, где за любовь осуждают и ненавидят, а время всё ещё безбожно быстро бежит, работа всё ещё ждёт, а они всё ещё любят. И, наверное, лишь данный фактор не даёт им скатиться в яму самобичевания, с головой потонув в вопросах и ответах, в несуразице и мыслях, в ненависти и непринятии. Арсений Антону волосы треплет, взлохмачивая и без того мягкий переполох, подмигивает и как ни в чём не бывало скрывается в коридоре меж гримёрок. Антон его не останавливает, отпускает, сам во времени потерялся, а ему как никак переодеться надо, подготовиться и наконец выйти на сцену с Серёжей. А потом домой. Не на ту квартиру, что никогда домом не была, а в его с Арсением гнёздышко. Просторная однушка, выбранная совместным трудом и предпочтениями вдали ото всех, лишь между ними. О квартире никто не знает, это не то, чем хочется делиться. Изначально сошлись на том, что данное совместное приобретение станет самой главной тайной в их жизни, одной на двоих. В своей квартире безопасность чувствуется. Ездить вместе в одной машине – в их случае в "Тахо" – бесспорно, есть что-то бесценное; зажиматься в гримёрках, коридорах, лифтах – дух захватывает, заставляя по-новому мир в себя вдохнуть, вернув себе давно забытые чувства школьников, что от взрослых прячутся, но каждый раз страшно. Страшно, что могут сфотографировать исподтишка, слить, рассказать, начать шантажировать, и это всё лишь минимальная цена собственной любви. В квартире всё куда свободнее, проще, в ней жизнь настоящая начинается, стоит лишь за порог ступить, и сразу все маски сбрасываются, и второй жизни, которую приходится создавать для того, чтобы тупо жить в мире, а не выживать, не существует. Ощущение как после жаркой бани, когда градус где-то под соточку, сам ты паришься до головокружения, а потом в снег прямо с головой и с разбегу. Непривычно, порой неприятно, местами остро, а со временем хорошо. Со временем привыкаешь, закаляешься, уже не в новинку это ощущение, а вполне себе незаменимая часть жизни без неё уже никак и никуда. Мы сможем. Нас много. Нас - ты и я. Две сумки – Антона и Арсения – оказываются закинуты на заднее сиденье автомобиля самим Шастуном. Стрелки часов перевалили за полночь, а они только покинули здание «Главкино». Съёмки завершены, можно расслабиться, выдохнуть и отдохнуть, уже в следующем году с новыми силами вернувшись в знакомый павильон и декорации. Отдых не помешает. Ужасно ноют ноги, глаза слипаются, зевок за зевком следует, хочется как можно скорее голову на подушку кинуть и вырубиться без задних ног и лишних мыслей. Только вот мысли о сне отступают в момент, когда Антон осознаёт, что всё потом, сейчас хочется побыть с Арсением, пока он рядом. Он рядом всегда, был, есть и будет – это не обсуждается и не отрицается. Но им обоим вечно надо куда-то бежать: дела, пойми, дела, дела. У них жизнь такая, на месте не усидеть, как хомячки крутятся, бегают в колесе, разве что нелепо не умирают. Туры, съёмки, – помимо «Импровизации» – отъезды Арсения в Питер, ведь отпускать его он не планирует, это всё ещё его город, без которого он – не он. Антон смирился, даже скорее, вошёл в положение, но скучает безбожно он, пускай стабильные звонки и смс-ки у них в запасе имеются. Это не то. Хочется с работы друг друга встречать, засыпать и просыпаться вместе, время свободное коротать в тепле друг друга. Хочется рядом. Они по возможности ночуют в одном номере отеля; садятся на соседние стулья в кафешках, под столом перехватывая ладонями такие знакомые, детально изученные, уже ставшие родными коленки; летят рядом в самолёте и занимают верхние полки в поезде, не сговариваясь в ночи переплетая кончики пальцев, запутывая их в одно единство. У них одновременно так много и так мало моментов, когда можно побыть рядом, не перегорая и себя не теряя, что обычный просмотр фильма в полёте меж городами оценивается если не втридорога, то явно бесценно. Антон голову к небу закидывает, вдыхая и выдыхая ещё не морозный, но и не тёплый воздух. На дворе как-никак осень. Рука машинально тянется к карману за пачкой сигарет, Антон себя одёргивает. Он слышит, как хлопает пассажирская дверь спереди: Арсений наконец уселся на своё законное место и думает, что хочет как можно скорее уехать. Покурит дома на балконе, может и вовсе не один, вдруг Арсений с ним решится закурить иль выкурить одну сигарету на двоих – у них в отношениях это обычное дело. В "Тахо" тепло, чуть продрогшие пальцы оттаивают, а взгляд цепляется за Попова, изучающего что-то в телефоне с неподдельным интересом и высунутым языком наружу. Залипательное зрелище. Шастун бы смотрел и смотрел не отрываясь, прерываясь лишь на моменты осознания как сильно ему со своим человеком повезло. — Чё делаешь? — Антон машину заводит, а сам краем глаза всё ещё на Арсения смотрит, который, устало выдохнув, откладывает телефон на собственные колени и откидывается назад на сиденье. В его действиях так и сквозит спокойствием, внутреннее умиротворение и, местами, лёгкость вперемешку с усталостью. Антон видит, что Арсений устаёт, как и сам он, собственно говоря. Им надо отдохнуть. Будь всё так просто, он бы при первой же возможности за руку Попова схватил и с собой в Воронеж, к маме, бы увёз, там спокойно. А где спокойствие, там и отдых. Мама Арсения любит, Антона и подавно, а вместе их, именно вдвоём, без ребят, всегда в гости ожидает. Сама порой звонит, приглашает, просит приехать лишь на выходные, это Антон всегда мягко отвечает «не в этот раз, но мы приедем обязательно, мам», и Майя Олеговна не спорит, верит и преданно ждёт, передавая привет Арсению. Антон передаёт, ловя смущённый взгляд Арсения – он всё ещё не привык к тому, что они открылись родителям. — Ничего особенного, просто stories выложил, — Арсений хмыкает, вполоборота разворачиваясь к Антону лицом. — Тебе очень идут юбки, почему ты раньше их не носил? Из Антона заливистый смех так и рвётся наружу, а кто он такой, чтобы его останавливать? Плечами пожимает, останавливаясь на красном светофоре, на Арсения смотрит уже не краем глаза, а во все очи. — Могу ради тебя прикупить себе парочку юбок, буду носить, раз ты такой фанат моих голых ног. — Причём здесь юбка и твои голые ноги? Из Арсения сквозит напыщенное недовольство лишь для вида. — При том, что тебе нравятся мои ноги, а юбка – это лишь красивое дополнение, — Антон цокает, высовывая язык, и получает в ответ лишь бурчание с красноречивым «козёл». — И я тебя тоже люблю, и твои ноги. — Выходит, между нами и нашими ногами любовь, — на полном серьёзе заявляет Арсений, Антон правда немного не за это зацепляется. — Вот такая, вот такая любовь. Шастун фальшиво напевает, тарабаня по рулю. На Арсения он не смотрит, но чувствует, что тот улыбается, а вскоре сам подпевать начинает, вспоминая отрывками текст песни Серебра. Магнитола в машине не работает, о ней сегодня позабыли. Им и без музыки поётся хорошо, главное начало поймать, а дальше как по маслу всё пойдёт. Они вдвоём сродни соулмейтам. Сами за собой подобное ни Антон, ни Арсений не замечают, а вот от поклонников не скроешь, они скорей наоборот в лицо тебе и кинут момент, где отчётливо видны движения, что заучены наизусть и воспроизводятся как сбой ксерокса, что сломался и на повторе печатает тебе один и тот же лист. Люди, которые находятся в отношениях, становятся похожими друг на друга. — Ты, вообще, как себя чувствуешь? — вопрос на языке последние часы так и вертелся, как -никак Антон правда переживает, и просто взять да проигнорировать падение Арсения он не мог. Это неправильно, и самого Шастуна такой расклад событий не устраивал, собственно, как и существование вращающейся комнаты. Стас его и парней уже обнадёжил, что это последний сезон с ней и маловероятно её возвращение, только вот внутри Антона всё ещё горит, сгорая дотла, одна лишь мысль о том, что сейчас он мог ехать домой не относительно спокойным, а как повышенно-переживающий комок нервов, что волнуется за Арсения, случиться с которым могло что угодно из худших вариантов. Думать о чём-то плохом, пока рядом сидит живой и здоровый Арсений, не подающий ни единого комментария о каких-либо болях – тупо, но Антон может позволить себе потупить и понести хуйню раз в жизни, и не посмеет его никто осудить за это. — В каком смысле? — Арсений хмыкает, делая вид, что понятия не имеет, о чём Антон спрашивает. Только вот губа, которую закусил Попов, и скачущая вверх-вниз нога с потрохами выдают его. Всё он понял. Антону тяжело вздохнуть на это остаётся. Опять двадцать пять, день прошёл, число сменилось, ни хрена не изменилось. Арсений всё ещё зациклен на том, что его проблемы, не важно в какой сфере – это исключительно его проблемы. Что-то болит? Зачем кому-то об этом знать, он всё вылечит и будет как огурчик через пару тройку дней. В кино мозги съедают? Ну, бывает, Арсений такой путь прошёл не для того, чтобы слёзы лить и жаловаться на подводные камни, что бывают везде. Просто тяжело и выговориться желание есть? Билет в Питер, короткое сообщение о том, что ему надо затихнуть на пару дней, и всё. По их отношениям это не бьёт стопроцентным ударом. Раньше – да, сейчас – нет. Но Антону всё ещё тяжело даётся ужиться с мыслями, что Арсений настолько привык разбираться в себе в одиночку, быть сильным во всех проявлениях – как физических, так и духовных, – что на всю помощь от того же Антона отвечает железобетонным «нет, я всё сам». Шастун значение слова «нет» понимает, а ещё понимает и видит, как Арсений через себя переступает в редкие, такие значимые и важные моменты и скручивается сваренной креветкой на острых Шастуновских коленях, цепляясь ногтями за растянутую футболку, выпуская из себя капельки слёз. Это добивает. Антон никогда ничего не требовал, но ему было сложно и сложно по сей день рядом с сильным и уверенным Арсением, который не знал или был просто не знаком с таким рычагом внутри себя как «проявление слабости». Помоги мне в себя поверить, стань слабее. Море разговоров прошедших лет имеют смысл в их нынешней жизни. Не поговори они тогда года два назад меж съёмок, в квартире чьей-либо или в машине одного из них, ведь на улице так неожиданно начался дождь, а в транспорте тепло – этого всего бы не было. Здоровые отношения строятся разговорами, они это понимали, даже в моменты, когда друг друга избегали, пытаясь потопить, как котят, собственные чувства. Чувства – не котята, их не потопишь, будь ты хоть самым бессердечным человеком на всей земле, проросток так или иначе корни внутри тебя даст. Язык придумали не для того, чтобы в жопу его засовывать – Антон бы с этим, конечно, поспорил, – а чтобы им говорить, говорить и ещё раз говорить. Правда, как вот так выходит, что молчит чаще всего Арсений, а язык всё равно в жопу засовывает с повышенной периодичностью Антон? Вопрос, остающийся по сей день без ответа. Антон уже рот открывает, чтобы ответить Арсению, но, вовремя опомнившись, замечает их дом вдали и решает отложить всё на потом, да и не то место для разговора он всё-таки выбрал. Дома как-то поспокойнее, атмосферы давящей не будет, они наконец в родных стенах окажутся без лишних людей и их ушей, которые порядком доконали. Машине лишь остановиться стоит, а Антону заглушить её, как Арсений на улицу выскакивает, с задних сидений захватывая две сумки. Антон от него не отстаёт, ещё раз взглядом осматривает автомобиль дабы не забыть ничего и спешит покинуть "Тахо". До подъезда, в лифте и до квартиры добираются, не переговариваясь, дверь входную открывает Арсений, который с утра её же и закрывал. Порог переступают и наконец остаются одни. В тишине квартирной слышно лишь жужжание холодильника, это расслабляет. Пока Арсений с верхней одеждой возится где-то у Антона за спиной, сам Антон, уже сняв и даже повесив куртку, нагибается, чтобы кроссовки развязать и раз в жизни по-человечески их с ног скинуть, ещё и на место поставив. Шнурки, к большому сожалению, запутаны, Антон пыхтеть начинает и сквозь зубы ругаться. И именно в этот момент он никак не ожидает ощутить на своей спине аккуратные поглаживания. Приходится мимолётно спину выпрямить, в целом разогнуться и получить порцию объятий со спины от Арсения. Вопросов, бесспорно, больше, чем ответов, правда Антон их всех шлёт в пешее эротическое путешествие, разворачивается на сто восемьдесят градусов и уже сам обнимает Арсения, прижимая к себе как можно ближе. Слишком близко. Хорошо. Антон острым концом носа в макушку утыкается, вдыхая запах Арсения – он особенный, ни на чей больше не похож, потому что свой, родной. Сам Арсений будто вжаться и раствориться в Антоне желает – причина такого тактильного порыва не понятна ни самому Арсению, ни Шасту, у него, в целом, желания думать об этом нет, – лишь спустя пару секунд успокаиваясь в тёплых, едва окольцованных объятиях своего мужа. Неофициального, но в рот они ебали всю эту официальность. — Есть хочу, — не разрывая объятий, полушёпотом проговаривает Арсений Антону во впадину меж ключиц. Антон улыбается. До ушей доносится «разговор» то ли его, то ли арсеньевского живота. Перекусить им бы явно не помешало. — Тоже кушать хочу, — их голоса тихие, местами хриплые, с тем самым неподдельным уютом. — Могу пельмени быстро сварганить, пока ты в душе зависаешь, у нас вроде целая пачка в морозилке завалялась. Или яичницу пожарить, больше ничё предложить не могу. — А сметана есть? Арсений от Антона отрывается, на носочки привстаёт, чтобы расстояние между ними выровнять, глаза в глаза посмотреть впервые за день. — Если ты не съел, тогда есть. — Тогда мой выбор падает на пельмени, — расплывается в улыбке, оголяя верхний ряд зубов. И целует. Глубоко не проникая, лишь мягко сминая губы. Антон лениво отвечает, руками удерживая Арсения, ладони которого переместились на Антоново лицо, очерчивая щёки, кончики ушей, перебираясь аккуратно к копне кудряшек на голове. Простоять бы так не один час, а то и день. Но у них немного иные планы, их рушить в этот раз не особо-то и хочется. Арсений отодвигается лишь на шаг назад, всё ещё не убирая улыбку с лица. Антон как дурак смотрит и смотрит на него поплывшим взглядом. Скажи им кто-нибудь вначале их общения, зарождающейся дружбы, что они после съёмок будут уезжать вместе, не чисто «давай подвезу, садись», а буквально в их общий дом, а потом будут зависать в коридоре, до конца не раздевшись, не умывшись, за спиной будут дела и силы на исходе, а в глазах самые нежные чувства, что фонтаном бьют в районе грудной клетки – они бы не поверили. Они порой и не верят в это до сих пор. Складывается раз через раз ощущение того, что всё это затянувшийся розыгрыш под их же управлением. Но это не розыгрыш, это просто такая сильная любовь. Антон ночами, когда ему не особо-то и спится, а Арсений в Питере и ни с кем время ночное не скоротаешь, бездумно в потолок пялит и осознаёт простую истину: «дом» – это человек, а не место. Предложи Арсений Антону жить хоть на Северном Полюсе в окружении белых медведей иль в их офисе, там в ночи не бывает никого и практически никогда, диваны мягкие, места много, всё для жизни предусмотрено – Антон бы, не раздумывая, согласился. Потому что с Арсением, а с милым мужем и зимой не стужа. Спина Арсения, точнее её силуэт, мелькает в тени коридора, скрывается за дверями ведущими в ванную, окончательно пропадая с глаз Антона. Тот на месте долго не стоит, всё-таки возвращается к своим кроссовкам, укладывая их и Арсеньевы ботинки на одну предоставленную специально для обуви полку; куртки поправляет, телефоны забирает по пути занося их в комнату и направляется на кухню. Окно на микропроветривание открывает, дабы перед сном свежий воздух в квартиру впустить; руки моет, не забыв закатать рукава толстовки – переодеваться в домашнее не спешит после ванной, – но не выдерживает и в итоге полностью снимает её, оставаясь лишь в джинсах и футболке. Пачка с замороженными пельменями падает на столешницу в момент, когда кастрюлю на две трети наполняет вода из-под крана. Антон, стараясь ни с чем не напортачить, ответственно подходит к готовке и, на собственное удивление, ничего не проливает, а очень даже презентабельно устраивает. Вода закипает спустя пару минут, после того как кастрюля была поставлена на огонь, Антон немного солит – лучше недосолить, чем пересолить – и выгружает пельмени в кастрюлю, помешивает, накрывая крышкой и устанавливая таймер на десять минут. Можно выдохнуть. Антон из холодильника достаёт огурец, завалявшийся в недрах продуктов, тщательно намывает его, сразу же прямо с жопкой откусывая. Хрустит. Холодненький. В ванной шум воды затихает, а по истечении минут пяти показывается из-за угла мокрый, лохматый, в одних шортах, Арсений. Антон, конечно, огурцом от такого зрелища не давится, но не подметить в очередной раз как хорош его мужик, – его, ни чей больше – это слишком правильно в голове Антона звучит и наяву является, – он не может. Смотрит без похоти и без желания завалить и трахать, пускай и стекающие по животу Арсения капли заставляют мозг плыть по этому течению. Смотрит с желанием вновь прижать к себе, как в коридоре, медленно вразвалочку пройти в спальню и завалиться на кровать. И просто лежать вместе с разговорами обо всём и ни о чём, и прерываниями чисто на поссать сгонять туда-сюда. Только вот Антон всё ещё грязный с улицы, в отличие от Арсения, они оба хотят ужасно сильно набить животы поздним ужином в виде пельменей и на повестке дня у Антона не решён один единственный вопрос касаемо падения Арсения во вращающейся комнате. Арсений заглядывает под крышку кастрюли, что-то бубнит себе под нос, разворачиваясь мимолётно к Антону лицом. Никто не теряется, не впервые, они лишь тщательно, буквально под новым углом друг друга разглядывают, цепляясь за всё новые и новые зацепки на лицах друг у друга. Новая родинка, прыщ, небольшой шрам не пойми откуда взявшийся, кожное покраснение и отличительные черты, которые, они уверены, не найдут и не увидят ни у кого больше. Искать они, правда, и не планировали. — Будешь? — Антон в лицо Арсению огурец пихает. На подсознательном уровне уже знает ответ, и он определённо положительный. Не ошибся. Арсений сначала лишь откусывает часть огурца, тщательно пережёвывая, а только потом полностью забирает в свои руки овощ, отпуская Антона наконец в ванную. Смазанный поцелуй в висок со стороны Антона, сказанное уже отдалённо-приглушённо «я быстро, но, если чё, меня не жди, садись и ешь», и от него и след простыл. Вернулся Антон из ванной как к шведскому столу. Пельмени по тарелкам – две штуки; кетчуп, сметана и майонез - всё на всякий случай прилагается; чашки с горячим чаем, пар всё ещё от них исходит – также две штуки, и Арсений, облизывающий ложку, обмазанную сметаной, с ногами забравшийся на стул – одна штука. Это ли не рай? По мнению Антона Шастуна – он самый. Ужин они заканчивают, перебрасываясь незначительными фразами, рассказывая о планах на будущие дни, а то и недели. Чай пьют дольше, нежели едят пельмени, которые зашли и тому, и другому, к слову. И пока Антон вприкуску с зелёным чаем поедает завалявшиеся в недрах кухонного шкафа печенья, не забыв перед этим добавить сахар, – мысли, что жопа слипнуться может, как в детстве мама твердила, Антон старается игнорировать; как слипнется, так и разлипнется, – Арсений аккуратно, никуда не спеша отпивает чёрный, горько заваренный чай, без единой ложки сахара. Оба, по-лисьи сощурив глаза, в непонятках без злобы, приговаривают «как ты можешь пить эту гадость?». Как-то вот так у них выходит, что в большинстве случаев они полные противоположности, – даже в отношении к чёртовому чаю, – и речь тут вовсе не о противоположностях, которые притягиваются. Речь о людях, что разные, не похожи друг на друга, с разными увлечениями, вкусами, взглядами, которые находят свою отдушину в другом человеке, со временем становясь единым целым, находя точки опоры и соприкосновения, при всём этом не теряя себя как личность. Люди могут болеть за разные футбольные команды, мечтать попасть на концерт абсолютно по жанру не схожих исполнителей, любить дождь и ненавидеть солнце, пока рядом находящийся с ними человек испытывает совершенно противоположные чувства. У одного на душе вечное лето, пока другой тонет в зимних сугробах. Здесь речь про уважение по отношению к своему собеседнику, партнёру, приятелю и просто незнакомцу. Пьёт он чай с тремя ложками сахара, ещё и с конфетами вприкуску? Пусть пьёт, главное, чтобы ему вкусно и сытно было. А ты пей свой кофе, жить без которого не можешь, и всё. Антон бы сказал на всё это: «Ебите лучше вы друг друга во всех позах и вариациях, только мозг друг другу не съедайте». И в чём-то он, безусловно, будет прав. Тарелки и кружки оказываются в Шастуновских руках. Оставлять до утра грязную посуду желания никакого, сам он с места поднимается, направляясь к раковине. Стоять на ногах, когда уже мысленно звездой развалился на кровати вместе с Арсением – сомнительное решение, переросшее в действие. Антон кран открывает, воду регулируя, на губку средство капает, намыливая первую тарелку, переходя к другой посудине. Рядом Арсений пристраивается, не обнимая, просто стоит, наблюдает. Спокойно. — Я, наверное, пойду лягу, — зевок подавляет, глазами бегая по красным гладко выбритым щекам. Антон кивает, лицом к Арсению разворачиваясь, ловя короткий поцелуй в уголок губ. Мало, это очень мало. Хочется больше, растянув момент, уйдя с головой, затонув на дне и потерявшись средь губ, родинок, шрамов, изгибов, стонов, пыхтений и дыхания – я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание. Домывает посуду как можно скорее, спешит в комнату ретироваться на всех парах, но останавливается напротив холодильника, сверля его взглядом не одну минуту. Антон не забыл о падении, сейчас время, больше всего подходящее для вопросов и детального изучения Арсеньевского тела, а точнее ног, на наличие повреждений, и взять мази лишним не будет - мало ли что. Предупреждён – значит вооружён. А Антон вооружён... Как минимум, он старается быть вооружённым всегда. В комнате темновато, горит лишь настольная лампа, которую поставили на комод. Им свет в комнате не особо-то и нужен. Они, конечно, не коты, что в темноте видят лучше, но им и не крестиком вышивать, а поцеловаться, обнимаясь, и в темноте можно. Темнота - друг молодёжи, пускай ни Антон, ни Арсений под эту категорию людей официально не подходят, но вот внутренне – очень даже. Антон в проходе останавливается, пройти вовнутрь не решаясь. Арсений жопой кверху на кровати развалился, протиснув голову меж их подушек, даже одеяло из-под себя не вынул, прямо на него лёг. — Ты жив? Дурак ли Антон? Да, он и не спорит. Не каждый день он видит такую картину, без как таковых признаков жизни. Вот и вылетает один единственный, по его мнению, очень даже логичный вопрос. Арсений мычит. Жив, цел орёл. — Случилось чёт? Пять минут не виделись, в одной квартире находились – всё могло произойти. Арсений голову поднимает, через плечо глядя на Антона. Без линз и очков мало что рассмотришь, приходится жмуриться, ему этого достаточно. Плечами пожимает, губы искривляя, всё-таки сдуваясь, обратно падает на кровать и как на духу выпаливает: — Ноги болят. Думал, полежу, оклемаюсь, не помогает. Надо отрезать, — сам с себя же под конец и хихикает. Звание дурака Антон, не раздумывая, отдаёт Арсению. Оно по праву его с такими-то методами лечения. — Только не пыхти о том, как я на похуях отношусь к себе, — страдальчески стонет Арсений, переворачиваясь окончательно на спину. Антон углы желает сгладить, ибо на такого домашнего, простого, без лишней напыщенности, с матами, расслабленного Арсения смотреть одно удовольствие. Какой смысл на него злиться? Это точно так же, как включить фильм, который ты смотрел раз десять, а то и больше и каждый раз надеяться на другой финал всей истории или какого-то конкретного персонажа. Бессмысленно, но что-то делать с этим надо. — А я вот возьму и буду пыхтеть, — Антон слова из себя выпускает устало. С места сдвигается, в руках крепче сжимая мази, не зря, видимо, позаботился заранее. Усаживается в ногах Арсения, сразу же закидывая с проблесками нежности обе щиколотки себе на колени. Кончиками пальцев производит, толком и не касаясь, круговые движения. Глазами цепляется за содранную местами кожу и только проявляющиеся синяки – ожидал он явно большего, к счастью, ошибся. — Ты бы видел, как мы с Серёгой пересрались, когда ты в раскорячку полетел. — Я чувствовал. Чувствуй мою силу всегда. Арсений улыбается, Антон тоже умеет чувствовать. — Ты же шиложопый, я ведь и не против этого, ноль осуждений, — разворачивается, вглядываясь в такое отдалённое лицо. Между ними не километры расстояний, ощущение правда именно такое. Между ними по собственным меркам вечность. — Но я беспокоюсь, — тихо, почти шёпотом. — Ты если в кошаки заделался, то хоть помни, что и они смертны, у тебя явно не девять жизней в запасе осталось. Антон надавливает на щиколотку, как раз где-то рядом с синяком. Он не специально, по инерции. Арсений шипит, в лице меняется. — Прости, — желает подуть, вовремя останавливает себя – не та эта травма – пускай и сильно хочется совершить данное действие. Казалось бы, нельзя ещё мягче касаться Арсения, и именно поэтому Антон на каждое «нельзя» отвечает «льзя». Ему всё можно, особенно если речь идёт об Арсении и касается его. Его Арсения. Тюбик с мазью оказывается в его руках для разогрева. В целом, не привыкать ни к разогреву лекарств, ни к самому факту того, что он сейчас собирается Арсения, в каком-то смысле, лечить. В их доме лекарств больше, чем смазки – удивляются ли они этому? Первые месяца полтора, как съехались – да, удивлялись; а потом пошли падения, удары, простуды, неожиданно нагрянувшие болезни, в помине которых не бывало ни у одного, ни у другого. И эти двое осознали: лучше пусть аптечка дополна забита будет всем, чем только можно, нежели в ночи придётся разъезжать по аптекам в надежде найти и купить элементарные жаропонижающие, порошочки, обезболы и прочее. — Если будет неприятно – говори, окей? Антон надеется быть услышанным. Выдавливает капельку мази, начиная тщательно её растирать сначала по одной щиколотке, касаясь доступных участков кожи. Не давит, лишь ощупывает, проверяет кости на целостность, месту с синяком и раздражением уделяя больше всего внимания. Добавляет ещё немного мази, перемещаясь уже на вторую щиколотку, там дела обстоят получше, хотя пару синяков проблёскивают на коже сквозь тёмные волосинки. За пальцы Арсеньевские на ногах взглядом цепляется, замечая на большом сколотый ноготь, вероятней всего не очень-то и приятно с ним не просто ходить, а в целом жить; да и не было его с утра, с утра ещё всё нормально было, Антон уверен в этом. Остатки мази размазывает по стопам, ловя ушами вдохи-выдохи Арсения. Проходится по перепонкам, большим пальцем обводя каждый палец по отдельности. Тюбик закрывает, собираясь вытереть руки о футболку, но вовремя останавливает себя, кидает тихое «я щас, полежи тут» и шлёпает босыми ногами в ванную. Намывает руки с мылом, на обратном пути закидывает мазь на своё законное место в холодильник и возвращается в комнату, без раздумий ложась сразу же в постель. Лежащий рядом Арсений взгляд свой из-под ресниц не отводит, Антон это замечает. Плюёт на всё, потому что он, чёрт возьми, соскучился, как-никак. Руку приподнимает, пуская Арсения лечь головой себе на грудь. Так и лежат: он, он и стойкий запах мази, впитаться которой в ноги как следует надо. — Через полчаса смыть надо будет, — Антон вновь в макушку утыкается, носом запутываясь в пряди. — И обязательно не под горячей водой, я помню, Шаст. Антон в копну волос Арсения зарывается всё глубже и глубже, пряча улыбку, наружу рвущуюся. — Прости, что переживать заставил, — начинает Арсений, навёрстывая круги пальцами по груди Шастуновской. — Я сам не ожидал, думал, пронесёт, а когда полетел вниз башкой, понял – не в этот раз. Знаешь, обычно в такие трагичные моменты на грани жизни и смерти герои кричат «я бабушку видел», — знает, Антон всё знает. — Так вот я тебя видел. Почему-то единственная мысль была о тебе, о том, что ты щас там сидишь, губы свои ешь, пальцы заламываешь и уже промышляешь, как мне пиздов вставлять, а я вот такой... Дурак, я бы даже сказал, идиот. — Ты козёл. — А ты козлина. Не сдерживаются оба, начиная в голос буквально ржать. С чувством и любовью. — Собаку когда заведём, — «не если, а когда», — назовём Козлёнком, и будет семья козлов во всех вариациях. Хороший план на счастливое совместное будущее. — Заведём обязательно, — отвечает Арсений, дотягиваясь до ладоней Шастуна. Они голые, без колец, чуть подрагивают, Арсений их разглядывать часами может, анализируя каждую впадинку, мозоль, небольшую ранку. Он их пальцы переплетает, укладывая на Антонову грудь. Слишком правильно. — Я, если что, не обижен на то, что ты скрыл свои боли, — в тишине утопать не хочется, да и Антону ещё есть что сказать. — Просто, ну, Арс, доверься мне, пожалуйста. Ты же знаешь, я не обижу, послать не пошлю, не проигнорирую, ты же мне пиздец как дорог, Арс. Я знаю, что ты мне доверяешь, я в этом и не сомневаюсь, ты просто почему-то решаешь, видимо, на подсознанке, что грузить меня проблемами не стоит. Не думай так... Делись, рассказывай всё, о чём пожелаешь, я же вот он, перед тобой, — руки хочется развести в стороны, дабы убедить окончательно и бесповоротно в том, что Антон правда рядом. Антон лишь крепче к себе Арсения прижимает, не желая выпускать из объятий. — Я не обвиняю тебя, не пытаюсь задеть, слышишь? Бля, если когда-то на серьёзных вещах буду обвинять тебя в чём-то, всеки мне, по-братски. — Мы вернулись в отношения братанов, м-м-м? — впервые прерывает Шастовский монолог Арсений. — Конечно, братан. Братан. Всё ещё что-то личное из их обращений. Давно уже не используемое, если только на камерах, ибо для них это прикольно. — Я услышал тебя и буду слышать всегда. Буду стараться закрыть этот гештальт, тем более, когда рядом такой человек как ты, Шаст, даже собственная слабость не кажется бредом. Арсений от груди голову отрывает, к Антону разворачивается. Шастун его прервать пытается, но не успевает: Арсений ещё не договорил. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что ты рядом. Спасибо, что ты держишь мою руку в самые сложные моменты и не отпускаешь её, когда сам начинаешь в чём-либо сомневаться, а лишь крепче сжимаешь, ведь знаешь, что мы всё преодолеем. Спасибо, что готов со мной как взобраться на гору, так и покатиться с неё кубарем, ведь потом ты просто отряхнёшь наши коленки от пыли, прижмёшь к себе и успокоишь тем, что гора сама нас скоро бояться начнёт. Спасибо, что научил меня любить так, как никто никогда раньше. Я хочу быть с тобой. Спасибо, что даёшь мне эту возможность и не отталкиваешь. Я неидеальный партнёр, наши отношения неидеальные, прости… Но ты всё меняешь. То, что было неидеальным, благодаря тебе становится тем, ради чего стоило всё это начать. Через тридцать минут Арсений скрывается в ванной, смывая наконец с себя мазь. При всём собственном желании и хотении Антон пытался его дождаться, цеплялся за любую возможность, лишь бы не уснуть, но не выдержал. Вернулся Арсений уже к слегка храпящему господину Шастуну, не видать которого стало в пучине одеяла. Только кудряшки и идеально ровный нос поблёскивали в темноте и манили к себе. Вымотался, устал. Они оба вымотались и устали. И оба заслужили пережить этот день, отдавшись сну с ног до головы. Отдавшись пучине мимолётных падений, вдохновений чувств. А завтра... Будь что будет.