Записки одного доктора. Минус два.

МИНУС ДВА Бывают дни, когда лучше не приходить на работу. Дни, когда грань между жизнью и смертью катастрофически быстро истончается. Дни, когда бессилие восходит на пьедестал, чтобы смотреть на всех сверху вниз, кривя губы в мерзкой улыбке. Дни, когда все, что вам суждено прожить, умножается на минус. Минус. Минус. Минус… 22 июля. Пятница. Утро. Приемный покой. Девочка четырех лет в зале ожидания с родителями. Анамнез: высокая температура и конвульсии, горло чистое, как и легкие. Забор крови сделан. Ищем инфекцию, а это занимает время. Всегда. И чем больше времени, тем точнее анализ. Ребенок ведет себя в соответствии с возрастом, состояние не вызывает опасений. Несколько часов ожидания, внезапно стремительное ухудшение состояние. Потеря сознания, крик матери — и звучит код в приемном покое — созывает реанимационную бригаду. Кто-то выхватывает маленькое тело из женских рук, и кушетка в окружении медперсонала скрывается в ближайших дверях. Страх, как отравляющий газ, расползается по помещению. Взгляды окружающих липнут к дрожащим рукам матери: сочувствующие, напуганные, жалеющие. Палата интенсивной терапии заставлена оборудованием. Кома. Предварительный анализ крови выявил инфекцию. Магниторезонансная томография и СТ-скан подтвердили очаг инфекции в мозге — абсцесс, энцефалопатия. Антибиотик уже назначен, ребенок интубирован, кома в третьей стадии. Никакие седативные препараты не введены, запрошена энцефалограмма: предполагают отсутствие мозговой активности. Одиннадцать утра… Тишина в светлой комнате с большим окном во всю стену пугает, как и мать, что размазывая слезы по лицу, истово молится своему Богу. Богу, который оставляет ее в этот самый момент, отворачивается, вставляя в уши затычки, чтоб не слышать назойливый зов. Энцефалограмма подтверждает смерть мозга — непрерывная прямая. Ужасное зрелище. Центральный процессор больше не отвечает. Кома в четвертой стадии, ни один орган самостоятельно не работает. Два часа пополудни… Смерть выходит из палаты, шурша серыми от пыли краями савана по полу, уводя за ручку маленькую светловолосую девочку в желтом платье в красный мелкий цветочек, которая совсем недавно смотрела на мир удивленными глазами. Эта девчушка совершенно не похожа на тело, лежащее на больничной кушетке, обмотанное проводами, как паутиной. В комнате стоит удушающий запах свежего трупа с одеревеневшими мышцами и впалыми щеками на бледном лице. Тишина, испугавшись вопля матери, выметается за двери, как и весь персонал, потому что смерть — это не красиво. Потому что вместо желтого платьица вскоре будет белое, которое не повзрослевшая душа так и не наденет в бренном мире. Писк приборов затухает, как и шторм в душе медиков, что приплюсуют минус к сотням, тысячам других, вырезанных на внутренних стенках ящичков и шкафов кабинетов. Слова — тлен, бессмысленны и бесполезны. Разве может хоть что-то сейчас заглушить горе, что воплем взметаясь вверх, разбивается о потолок, осколками осыпаясь под ноги? Сколько таких я вижу за день? А за год? Слабые и сломленные, верящие в предавшего их надежды бога, оправдывающие его выбор немилостью и красивыми речами о вечном. Вечности не существует, по итогу все обернется в пепел или опустится на дно сотворенных человеком холодных прямоугольных ям в сырой земле. Истовые мольбы не помогут, но я знаю, куда может завести человека вера. Такая у меня работа: знать. Женщина ищет в моих глазах сострадание, пропуская мимо ушей мои слова. Сострадание? Что это? Я спокойно, даже монотонно, повторяю сказанное еще раз и, если потребуется, повторю снова, не меняясь в лице, сдерживая в себе желание вырвать крестик из отчаянно сжимающих его рук. Крестик… В итоге именно он будет для нее важнее всего, станет той лживой нитью, что со временем превратится в стальной трос, намертво приковав ее к алтарю. Потому что вера слепа, а убеждение наиболее продуктивно в периоды слабости. И она будет слушать не меня, а адептов, что утянут ее за врата. И будь я тысячи раз прав, врачебная этика не позволит мне высказать им всем в лицо, насколько сильно я презираю ее бога, порекомендовав напоследок пройтись по онкологическому отделению на втором этаже, где, несмотря на всю яркость и красочность, подарки и анимацию, атмосфера отчаяния и безысходности стекает по стенам отвратительной гнилостной слизью. Когда отовсюду будет слышен немой плач родителей, выплаканные досуха глаза и боль, что кривит лицо от одного взгляда на свое дитя, призраком идущее рядом, со взрослым не по годам взглядом и пониманием, что Бога нет. «Мама, а правда, что я не выросту?», «Правда, что я не выйду никогда замуж?», «Пап, я ни разу не целовался», «Ты ведь возьмёшь меня на охоту, когда я выйду отсюда?». Каждый раз, стоит слуху уловить детские голоса, внутренне все содрогается, переворачивается, соленый ком встает в горле. Твердь под ногами расползается с каждым шагом, уродуя натертый до блеска пол. «Вырастешь», «Выйдешь», «Поцелуешься», «Возьму»… Ложь. Отвратительная в своей откровенности и необходимости ложь. И самое ужасное, что дети понимают это, уже не надеясь. А надеются они, родители, цепляющиеся за нас взглядами, руками. Потому что им нужна надежда и доказательство того, что МЫ сильнее бога. Я накрываю руки матери, сжимающие крестик, своими. Мы всегда избегаем физического контакта, но сегодня я сделаю исключение. — Это не пройдет никогда. И рана будет глубиной с Марианскую впадину, но если вам необходимы цепи, чтобы жить, держите крестик крепче… «Время смерти 14:12…» «Минус…»

***

Мальчик четырнадцати лет госпитализирован еще вечером четверга. Отделение интенсивной терапии, интубация, вентиляция легких, датчики, датчики, датчики… Тело опутано трубочками и проводками, буквально обернуто ими, как коконом, комната заполнена оборудованием, капельницы и медикаменты сменяют друг друга с точностью швейцарских часов. Анамнез: эпилепсия с 2013 года, плохо поддающаяся контролю, последний визит 13 июня и корректировка медикаментов. Во время купания в озере внезапно начал тонуть, остановка сердца и дыхания, кислородное голодание более пяти минут, status epilepticus предположителен, нейролептики назначены, биохимия крови каждые два часа, запрошена энцефалограмма. Родители, вытирающие слезы ладонью, шепот медсестры на ухо: «Предполагаем смерть мозга». Монитор энцефалографа с ровной, как нить, линией, болевые и слуховые стимуляции больше не вызывают отклика. Кома в четвертой стадии, процесс необратим. Осознание обрушивается на головы родителей камнепадом, причиняя боль. Яркое палящее солнце издевательски скалится в огромное окно, подсвечивая сидящую в кресле фигуру в темном, с капюшоном на голове. В длинных бледных пальцах тлеет наполовину скуренная сигарета, и пепел небрежно стряхивается прямо на пол. Фигура знает, что я тут, стою напротив, слежу за тем, как недолго сигарете осталось гореть. Равнодушная улыбка той, кому тут не рады, больше не затрагивает меня, как раньше, ибо в моем сердце не осталось крови, ибо коса ее уже оборвала нервные окончания, умертвив. Она показывает мне сигарету, практически догоревшую до фильтра, мой взгляд смещается на показатели, на стремительно достигающих критической точки родителей: отец прижимает к груди мать, но оба неотрывно смотрят на того, кто еще вчера вечером был с ними, смеялся и с удовольствием ел любимое мороженое, сегодня для него уже не наступит никогда. Звук отключённых мониторов, как щелчок затвора у виска. Один. Два. Три. Четыре… Крик. Отчаянный, горький, проклятый повиснувшей на руках отца матери. Я закусываю губу, потому что эта эмоциональная волна бьет меня в упор, прямо в грудь. Я понимаю. В отличие от них, я понимаю. Неизбежность бытия и беспомощность перед ней, той, у которой мы танцуем на кончиках тонких пальцев, как вкусные ароматные сигареты. Смерть, устало поднявшись, раздавила окурок о пол. Холодное, серое, одеревеневшее тело на кушетке, рядом с которой рыдает мать, а отец чувствует, как ломается его шея от бессилия, потому что свет отныне погас. Он прячет слезы, что льются не из глаз, а из самой глубины души, которую у него только что отняли. Смерть смотрит на меня, выходя за двери, и уводит даже не мальчишку, а всю его семью за собой. «Время пришло» подписью в молчании приборов, в тихих размеренных шагах и легком едва уловимом шуршании ее балахона. «Не смей! Отпусти! Смилуйся!» и лишь кривая линия губ в ответ. «Вы не справились. Вы не всесильны». Обуревающая душу злость торнадо поднимется из глубины сознания, чтоб осыпаться пеплом докуренных сигарет под ноги. Штиль. Алкоголь. И выкуренная о нем сигарета. «Время смерти 15:07…» «Минус…»

***

Младенец шести часов от роду госпитализирован в отделение интенсивной терапии с диагнозом — внутриутробная инфекция, асфиксия в тяжелой форме, конвульсии. Небольшая комната с приглушенным светом и пластиковым боксом в окружении мигающей и пищащей аппаратуры. В палате находится отец, с беспокойством во взгляде встречающий и провожающий медработников. В глазах застывшая влага, она словно озеро затопила его взор. Он молится в душе, как и остальные. Только он молится на нас. Анамнез: внутриутробная инфекция привела к пороку развития коры головного мозга, назначена магниторезонансная томография для определения степени повреждений, тяжелые роды, кислородное голодание семь минут, энцефалопатия, конвульсии. Принудительная работа легких и сердца, предположительна смерть мозга. Десятки трубочек и проводков опутывают крошечное тельце, что уместилось бы на ладони отца. Пугающее отсутствие каких-либо движений у младенца, рефлексы обнулены. Маленькие глазки никогда не откроются, чтобы посмотреть на родителя, ручки никогда не хватятся за сильные руки в попытке познать мир. Отец уже знает. Глядя на меня, он знает, но не хочет слышать истину, что независимо от нашего желания уже стоит на пороге этой палаты. Не хочет признавать утрату, не представляет, как сказать об этом новоиспеченной матери, отрицает, ненавидит и проклинает. Он поднимает руку, останавливая меня, прикрывает рукой глаза, стыдясь слабости. Стыдиться тут нечего. Это нормально, когда болит. Это нормально, что отчаяние утопило тебя в океане беспомощности, нормально предлагать душу дьяволу за избавление от этой боли, что раздирает на куски сердце, просить Смерть совершить неравноценный обмен «меня на него»… Нормально… Ненавидеть себя сейчас, жену, что не уберегли, меня, что не спас, не сумел… Мир… «Вы имеете право ненавидеть мир в эту самую минуту…». Наконец, он поднимает ко мне влажный взгляд, стирает ладонью слезы со щеки. — Неужели ничего… — голос ломается на половине фразы. Он молит меня о надежде, малюсенькой и ничтожной, как песчинка. Но ему станет легче, если на моем каменном лице появится хоть какое-то подобие эмоций, если я, мягко улыбнувшись, скажу: — Есть один способ… Альтернативное лечение… Прогнозы не очень, но… Отец так хочет услышать «но», найти его в моем взгляде. «НО» не существует. Я бы мог сказать ему: «Прогнозы неутешительные. Протокол «смерть головного мозга» приведен в исполнение. Энцефалограмма подтвердила. Он уже мертв. Поверьте, спасать тут нечего, а даже если бы и было, я бы не советовал. Вы не знаете, что такое растить больного ребенка, инвалида. Ребенка, который никогда не будет как все. Никогда не порадует вас успехами, не поедет на велосипеде, не научится читать, писать, говорить, не познакомит со своей девушкой, на расплачется от любви, не заведет друзей. Не ответит вам теплотой и заботой, потому что ему это будет неведомо. Он никогда не сформирует связи, потому что центральный процессор навечно поврежден. Как бы далеко ни шла медицина, что бы ни создали: новые медикаменты, психологические практики, уроки по адаптации… Все это не поможет исправить вред, что уже нанесен. Лишь слегка сгладит симптомы, снимет боль, уменьшит крик, но не сделает его «нормальным». Ребенок, который нужен лишь вам, и то до тех пор, пока вы не сойдете с ума от его неконтролируемых криков, потому что боль не унять медикаментами, которые принимать он будет десятками за раз, по три раза в день. Затем вы начнете затыкать уши затычками, потому что больше не сможете выносить свое бессмысленное существование, непрерывный вой и его муки. У этого ребёнка фронтальные доли мозга не развиты — личности там нет, лишь крик. Один — сильный, отчаянный, боязливый, болезненный в совершенно пустой черепной коробке. И этот крик будет доводить вас до нервного срыва, потому что ему не будет объяснения. А когда ваша нервная система даст сбой, вы сами выйдете из окна, и что будет его ждать? Хоспис. Белая маленькая комната, медикаменты и вид из большого окна. Пожалейте и его и себя…» Мог бы, но вместо этого лишь молча отрицательно мотаю головой. Ему не нужна правда. Он не хочет ее знать, он хочет верить. Чудо не произойдет: этот младенец не возьмет в руки клюшку и не сыграет с тобой в хоккей, потому что время смерти «15:54». «Минус» 16:25

***

Бывают дни, когда лучше не приходить на работу. Дни, когда тьма в душе становится такой очевидной, что самому от себя страшно. Профессиональная деформация сделала из нас тех, кем мы стали. Не ищите в нас сострадания, даже понимания не ищите. Потому что мы понимаем все через призму логических цепочек и медицинских умозаключений. Мы не понимаем вас сердцами, но продолжаем вам лгать, потому что ВАМ так истово это необходимо в минуту, когда Тартар раскрывает свои врата. Мы давно уже недолюди, иначе бы сошли с ума. Но именно нам вы приносите цветы и молитесь за обеденным столом, идолопоклонники. Потому что однажды мы превратили ваш «минус» в «плюс». Бывают дни, когда лучше не приходить на работу, потому что острая нехватки силы в собственных руках вызывает злость, и мы презираем себя за беспомощность. Очки лежат на столе, руки закрыли глаза, пряча себя хоть на мгновение от внешнего мира, от лиц, прямых линий и трупов. «Минус. Минус. Минус». Черным маркером перечеркнуто каждое досье: часы кропотливой и интенсивной борьбы с той, что сейчас напротив меня любезно плеснула в два бокала черного крепкого рома. Ей нравится наблюдать за тем, как отчаянно я спорю с богом, которого презираю за бездействие. Она пододвигает ко мне бокал, щелкает зажигалкой, протягивая сигарету, позволяя мне минуту слабости в виде одной слезы, что торопливо будет стерта с лица, как иллюзия. — Тебе показалось, — алкоголь обжигает внутренности, но мне необходимо больше, чтобы позволить плотине дрогнуть, а слезам потечь. Тогда у меня будет оправдание: я пьян. «Завтра непременно будет плюс» Montreal Children's hospital July, 22, 2022