Хорошие дети плачут молча

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 7. Семейные узы под прицелом.

Мир сузился до размеров этой хватки. Пальцы Блада сжимали мою руку, словно стальные тиски, и я кожей чувствовала холод его перчаток. Тишина вокруг стала такой гнетущей, что сдавливала череп. Я смотрела в его глаза — два бездонных колодца чернильной тьмы — и с ужасающим восторгом узнавала в них себя. Это было как смотреть в искажённое, повзрослевшее и бесконечно злое зеркало. Вся моя былая храбрость, все мои едкие мысли про «мудака-отца» и планы на спокойную старость испарились, оставив после себя лишь первобытный, животный страх перед боссом мафии. — Я повторю вопрос только один раз, — его голос прозвучал тише, но от этого по спине пробежал ледяной табун мурашек. — Кто ты такая? Челюсть онемела. Горло сдавил спазм, но я понимала: если сейчас промолчу, Эллиот, который уже положил руку на кобуру, просто не даст мне сделать следующий вдох. — Я… я ваша дочь, — едва слышно пролепетала я, чувствуя, как мелко дрожат колени. Воздух вокруг будто разом выкачали насосом. Блад резко прищурился, его взгляд стал острым, как бритва. Эллиот рядом издал какой-то нечленораздельный звук, то ли подавился воздухом, то ли просто забыл, как дышать. Его длинные заячьи уши замерли, а глаза расширились до размеров чайных блюдец. — Дочь? Что за бред ты несёшь, малявка?! — Эллиот первым пришёл в себя, и его голос сорвался на рык. Блад же оставался пугающе спокойным. Он наклонился чуть ближе, обдав меня ароматом дорогого табака и чёрного чая. — Юная леди, — в его голосе проскользнула опасная, приторная вежливость, — я настоятельно советую вам не шутить с такими вещами. Моё терпение имеет границы, и они заканчиваются ровно на этой фразе. — Это правда! — в отчаянии выкрикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы ярости. — Моя мать… Сесилия… Её вчера убил Палач! Это было её последнее желание! И… и Найтмер! Найтмер Готтшалк может это подтвердить! Спросите его, если не верите мне! Стоило имени Синей Гусеницы слететь с моих губ, как пальцы Блада разжались. Он оттолкнул мою руку так резко, будто обжёгся, и я, не удержав равновесия, с позорным звуком приземлилась на пятую точку прямо на землю. На лице Блада отразилась такая сложная гамма эмоций, что я на мгновение забыла о боли. Казалось, у великого Шляпника защемило лицевой нерв: бровь дëрнулась, а губы скривились в гримасе, где смешались отвращение, недоумение и какой-то странный, едва уловимый проблеск узнавания. — Босс, да чего её слушать? — Эллиот уже выхватил свой огромный револьвер, и дуло посмотрело мне прямо в лоб. — Какая-то безликая нацепила маску и несёт чушь про родство! Разрешите я её вольну прямо здесь, чтобы не портила вид перед особняком? Я зажмурилась, готовясь к третьему и последнему инфаркту в этой жизни, как вдруг со стороны входа раздался яростный крик: — А ну убрал пушку от неё, длинноухий идиот! Из дверей пулей вылетел дядя Майк. Он выглядел так, будто готов был голыми руками разорвать и Эллиота, и Блада, и всё поместье в придачу. Дядя упал на колени рядом со мной и прижал меня к себе, враждебно смотря на актëров. — Только попробуй нажать на курок, длинноухий, и я лично засуну твой револьвер тебе в… — Ваше красноречие, Майк, всегда оставляло желать лучшего, — холодный, режущий голос Блада оборвал дядю на полуслове. — Но сейчас меня меньше всего волнует ваша анатомическая осведомлённость. Назовите мне хотя бы одну причину, почему я должен позволить вам обоим покинуть это место живыми после такой… возмутительной постановки? Я чувствовала, как ладонь дяди, лежащая на моём плече, мелко дрожит. Нет, не от страха, а от едва сдерживаемого бешенства. Сама я не могла выдавить ни звука. Я лишь смотрела в землю, чувствуя себя раздавленной под тяжестью взгляда Блада и дула револьвера Эллиота, который всё ещё колебался, ожидая приказа. — Причину? — Майк горько усмехнулся, и его голос сорвался на хрип. — Четырнадцать лет назад ты выставил за дверь женщину, которая была верна тебе до последнего вздоха. Сесилия, помнишь? Та, что провела с тобой ночь, пока ты был в пьяном бреду. Так вот. Сесилии больше нет, Дюпре. Её часы у Палача. Но она оставила тебе это. Дядя сильнее прижал меня к себе, заставляя поднять голову. — Разуй глаза, Шляпник! — выкрикнул Майк, и в его голосе прорезалась такая боль, что мне стало физически невыносимо слушать его. — Посмотри на неё! Она — твоя копия. Твоя кровь. Ты можешь лгать себе сколько угодно, можешь называть это маской или галлюцинацией, но ты и сам видишь правду. У неё твоё лицо, чёрт бы тебя побрал! Наступила тишина. Эллиот, нахмурившись, переводил взгляд с Блада на меня и обратно, его уши нервно дëргались. Блад молчал. Его пальцы, обтянутые кожей перчаток, с такой силой сжали набалдашник трости, что костяшки, должно быть, побелели. Казалось, время в Стране Сердец замерло по-настоящему. Он долго всматривался в мои глаза — чёрные, глубокие, отражающие его собственный гнев и неприкаянность. Наконец, Шляпник издал короткий, резкий звук, похожий на смешок, в котором не было ни капли веселья. — Раздражающее сходство, — выплюнул он, разворачиваясь. — Эллиот, убери это оружие. От него слишком много шума. Марч недовольно фыркнул, но револьвер послушно исчез в кобуре. Блад сделал шаг в сторону поместья, не оборачиваясь. — Девочка, — бросил он через плечо, — вставай и иди за мной. Мне нужно разобраться в этом абсурдном недоразумении в более подходящей обстановке. А вы, Майк… возвращайтесь к своей работе. Ваш лимит дерзости на сегодня исчерпан. Если я увижу вас здесь через минуту — ваши часы отправятся вслед за часами вашей сестры. Майк дёрнулся, его пальцы впились в мою куртку. Он не собирался уходить, я видела это по его челюсти, по тому, как он начал вставать, готовый к драке, которую не сможет выиграть. — Дядя… пожалуйста! — я перехватила его руку, заставляя посмотреть на себя. Голос мой всё ещë дрожал, но в нём появилась твердость отчаяния. — Иди. Сделай, как он говорит. Пожалуйста. Я… я справлюсь. Майк посмотрел на меня с немым вопросом: «Ты с ума сошла?» Но, увидев мой умоляющий взгляд, он тяжело выдохнул и прикрыл глаза. — Если он хоть пальцем… — начал он, но я лишь слабо покачала головой. Я поднялась с колен, отряхивая пыль с юбки, и сделала первый шаг вслед за Бладом, который направился в сторону сада. Я обернулась всего на мгновение, чтобы проводить взглядом сгорбленную фигуру дяди Майка, но этого хватило, чтобы вызвать новую волну раздражения у «личного сопровождени». — Чего застыла, малявка?! Живее шевели ногами, Босс не любит ждать! — прикрикнул Эллиот, едва ли не подталкивая меня в спину. Вздрогнув, я тут же припустила за Бладом, стараясь держаться подальше от слишком нервного зайца, чей палец всё ещё, кажется, чесался нажать на спуск. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Мы углубились в сад, который выглядел как оживший кошмар из сказки: идеальные лабиринты кустов, тяжёлые бутоны роз и давящая атмосфера безупречного порядка. Блад остановился у кованого столика и, даже не глядя на слуг, коротким жестом приказал накрыть на двоих. Через пару минут передо мной уже стояла изящная чашка, от которой исходил тонкий аромат дорогого чая, но у меня руки дрожали так сильно, что я побоялась бы даже прикоснуться к ней. Шляпник опустился в кресло, положив трость на колени, и посмотрел на меня так, словно я была новым видом насекомого, которое он собирался препарировать. — Присаживайся, — бросил он, и это не было приглашением. Это был приказ. Я послушно опустилась на край стула, чувствуя себя максимально крошечной и беззащитной. — Итак, — Блад сделал глоток, не сводя с меня своих пронзительных глаз, — раз уж ты ворвалась в моё поместье с таким громким заявлением, давай начнём с азов. Как тебя зовут, сколько тебе лет и на каком основании ты решила, что можешь называть меня своим отцом? Излагай внятно, я не терплю путаницы. Глотнув воздуха, я начала говорить. Голос сначала срывался, но постепенно ко мне вернулась та самая упрямая решимость, которая помогала мне выживать все эти годы. — Меня зовут Ханна. Вчера мне исполнилось четырнадцать. Моя мать, Сесилия, была безликой и работала на вас до моего рождения. Она… она любила вас, несмотря ни на что. Даже если это было безрассудно и глупо. Всю мою жизнь она твердила, что я не должна ненавидеть вас, что вы — хороший человек. Но моя мать была склонна ошибаться. Я сжала кулаки, вспоминая кровь на полу нашего дома. Палач забрал «еë». Эйс забрал еë. — Перед смертью она сказала, что вы — человек принципов. Что только вы сможете меня защитить, когда её не станет. Блад слушал молча, и его лицо оставалось непроницаемой маской. Ни один мускул не дрогнул, когда я упомянула Сесилию. Ему, что неудивительно, было-то в общем всë равно. Я помню, что по игре он… В целом, оставался просто ходячим куском мусора. — И ты думаешь, что сходства лиц достаточно? — холодно заметил он. — Думаешь, я должен помнить каждого безликого, работающего на меня. Они приходят и уходят. Мы даже не видим их лиц, не говоря уже о запоминании. С чего мне верить тебе? — Я не прошу вас верить мне на слово, — я подняла на него взгляд, стараясь не отводить глаз. — Найтмер… Найтмер Готтшалк. Он приходил ко мне во снах с самого детства. Он знает правду. Он следил за мной всё это время по каким-то своим причинам. Спросите его, он подтвердит, что я не вру. Услышав имя Гусеницы во второй раз, Блад нахмурился, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на искреннее раздражение. Упоминание Найтмера явно было тем самым козырем, который он не мог просто так смахнуть со стола. Конечно. Даже если к нему и относятся как к червю, он всë равно имеет авторитет. Только он… только он может подтвердить истину моих слов. Блад долго барабанил пальцами по подлокотнику кресла, и этот звук в тишине сада казался мне ударами молота по крышке гроба. Наконец он бросил короткий, полный желчи взгляд на застывшего за его плечом Марча. — Эллиот. — Да, Босс? — Заяц весь подобрался, ожидая приказа прикончить меня прямо над чашкой недопитого чая. — Подготовь гостевую комнату. Ту, что находится прямо напротив моих покоев, — Блад произнёс это таким тоном, будто отдавал приказ о зачистке территории. Эллиот застыл. Его уши дëрнулись и буквально встали дыбом, а рот приоткрылся в немом возмущении. — Но Босс! Прямо напротив вас? Это же… это же опасно! Мы не знаем, кто она! Дайте мне её хотя бы обыскать по-нормальному, или я запру её в подвале, там тоже есть комнаты… — Я сказал, напротив, — отчеканил Шляпник, и в его голосе лязгнул металл. — Так она будет под моим личным присмотром двадцать четыре часа в сутки. Допросить Готтшалка я смогу только ночью, когда этот червь соизволит явиться ко мне во сне. До этого момента… пусть живёт. Эллиот недовольно фыркнул, бросив на меня взгляд, полный подозрения, но спорить не решился. Он лишь крутанулся на каблуках и, бормоча что-то про «глупых девчонок» и «лишние хлопоты», зашагал в сторону особняка. Осуждать я его не могла. Он всегда и безоговорочно верил своему ненаглядному Шляпнику, который когда-то спас ему жизнь. Да и ситуация, на самом деле, с его стороны выглядела слишком подозрительной. Мы остались наедине. Тишина стала ещё более тягостной, прерываемой лишь тихим звяканьем ложечки о фарфор. Блад невозмутимо продолжал своё чаепитие, словно напротив него сидела не внезапно объявившаяся дочь, а надоедливая муха, которую он решил пока не прихлопывать. — Ты не похожа на обычного ребёнка безликих, — вдруг произнёс он, не глядя на меня. Он рассматривал чаинки на дне своей чашки так внимательно, будто они могли предсказать ему будущее. — Те, кто лишён роли, обычно ведут себя как… мусор. Тихие, незаметные, лишённые воли. Ты же смотришь мне в глаза. И имеешь лицо. Ты не безликая. Да вы гений дедукции, батюшка. Он поднял взгляд, и я снова почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. — Либо ты безумно храбрая, либо непроходимо глупая. Впрочем, в этой стране это часто одно и то же. Рассказывай, Ханна. Чем ты занималась все эти годы, пока твоя мать прятала тебя в трущобах? Чему тебя учил твой драгоценный дядя, кроме того как хамить моему помощнику и мне? Я сглотнула, чувствуя, как под его пристальным наблюдением начинают потеть ладони. Нужно было отвечать осторожно. О моей «прошлой жизни» он знать не должен, но и выглядеть пустышкой нельзя. — Я помогала маме по дому… — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я рисовала. Дядя Майк приносил мне бумагу и карандаши. Это всё, что у меня было. Блад хмыкнул, и в этом звуке мне послышалась едва уловимая насмешка. — Рисовала, значит? Что ж, надеюсь, ты изображала не мои портреты, которое потом сжигала, и не делала из моего лица мишень, иначе наше сожительство закончится гораздо быстрее, чем ты рассчитываешь. Он встал, поправляя шляпу, и величественным жестом указал в сторону поместья. — Идём. Посмотрим, насколько ты приспособлена к жизни в приличном доме, или мне придётся отдать тебя на воспитание близнецам. Хотя, боюсь, в таком случае от тебя через пару секунд не останется ничего. Я поднялась вслед за ним, крепче прижимая к себе сумку с подарками. Кажется, первая аудиенция была окончена, но самое сложное — пережить эту ночь и допрос Найтмера — было ещё впереди. Будет ли Найтмер защищать меня в его сне или, в своей манере, превратит всё в запутанную загадку? Эту мысль я крутила в голове, пока мы поднимались по массивной лестнице особняка.

***

Комната оказалась огромной, подавляющей своей роскошью и безжизненностью. Здесь пахло воском, дорогим деревом и чем-то неуловимо металлическим — запахом, который, казалось, пропитал каждый кирпич этого особняка. Эллиот замер в дверях, скрестив руки на груди и раздражённо постукивая носком сапога по паркету. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, выполняя роль няньки при «подозрительной малявке». — Стой здесь и ничего не трогай своими грязными ручонками, — буркнул он, косясь на мои запылённые после падения юбки. — Сейчас придёт прислуга, приведёт тебя в божеский вид. Хотя, на твоём месте, я бы не привыкал к мягким простыням. Вскоре в коридоре послышались тихие шаги, и в комнату вошла горничная. Для любого другого она была бы лишь очередным пятном в этом мире, безликой тенью в аккуратном чепчике. Но я, едва взглянув на неё, почувствовала, как внутри всё сжалось. Я видела её лицо: глубокие морщины, прорезавшие лоб, устало опущенные уголки губ и глаза, в которых застыло бесконечное, бесцветное сочувствие. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой приговорённую к казни, чья вина заключалась лишь в самом факте рождения. Она молча поставила на столик кувшин с водой и положила чистые полотенца, задержав на мне взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. В этом взгляде читалось: «Бедное дитя, ты даже не представляешь, куда попала». Представляю, тëть, представляю. Явно не в сказку о том, как потерянная принцесса восстанавливает свои отношения с отцом. В этом случае мне повезло меньше. — Всё, закончила? Проваливай, — скомандовал Эллиот, выставляя женщину за дверь. Он бросил на меня последний предостерегающий взгляд. — Спи, малявка. Босс скоро тоже отправится на боковую, так что завтрашнее утро для тебя может и не наступить, если Найтмер решит пошутить над ним. Дверь захлопнулась с тяжёлым глухим звуком. Следом раздался отчётливый, резкий щелчок замка. Конечно. Никто и не собирался оставлять «дочь лидера мафии» на свободе. Ты была неисправимой оптимисткой, Ханна. Сил больше не было. Весь страх, всё напряжение этого дня и горечь от потери матери навалились на меня свинцовой плитой. Я доплелась до огромной кровати, которая казалась слишком мягкой и слишком большой для одного человека, и рухнула на покрывало прямо в одежде. Свернувшись калачиком и обхватив себя руками, я уткнулась лицом в подушку. Слёзы, которые я так старательно сдерживала перед Бладом и Эллиотом, наконец прорвались наружу. Я плакала навзрыд, кусая губы, чтобы не закричать. В этот момент мне не хотелось быть ни чьей-то дочерью, ни перерождённой, ни персонажем чьей-то истории. Я просто хотела исчезнуть. Раствориться в этой тьме, чтобы не чувствовать боли в плечах от когтей гуманоида, не видеть крови на полу и не встречать холодный взгляд того, кто должен был стать отцом. Тьма в комнате постепенно сгущалась, становясь вязкой. Сознание начало путаться, и я сама не заметила, как рыдания перешли в тяжёлые, прерывистые вздохи, а затем — в глубокий, беспросветный сон.