Хорошие дети плачут молча

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 9. Уроки выживания и правила игры.

Я проснулась раньше, чем солнце успело по-настоящему прогреть камни особняка. Сон был рваным, наполненным эхом вчерашних слов Блада, поэтому я решила не дожидаться, пока за мной придут. Облачившись в новую одежду, я стянула волосы в тугую, практичную шишку на затылке. Я была готова ко всему: к допросам, к стрельбе, к ледяному чаю. Но я не была готова к стихийному бедствию. Стоило мне коснуться ручки двери, как она буквально влетела внутрь, едва не сорвавшись с петель. Мир мгновенно превратился в калейдоскоп из голубого и розового цветов. Два вихря, пахнущих порохом и карамелью, врезались в меня с такой силой, что я кубарем отлетела назад, приземлившись на пол с глухим стуком. — Смотри, Дам! Она настоящая! — раздался звонкий, почти ангельский голосок слева от меня. — Вижу, Ди! И лицо у неё совсем как у Босса, только девчачье! — отозвался такой же голос справа. Я, не тратя времени на осознание, подскочила на ноги, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного страха. Близнецы. Я видела их мельком вчера, но вблизи они казались ещё более безумными. Оказавшись у окна, я инстинктивно схватила стоящий рядом стул и выставила его перед собой, словно это был рыцарский щит. Близнецы же, звонко смеясь, синхронно поднялись с ковра. Они выглядели одинаково: безупречные костюмчики, фуражки и огромные, несоразмерные их детским рукам топоры, которые они сжимали с пугающей небрежностью. — Ой, Дам, посмотри! Сестрёнка хочет с нами поиграть! — Ди подался вперёд, его глаза азартно блеснули. — Да, Ди! Только стул — это скучно. Давай предложим ей что-нибудь поострее! Отрежем ей ручку? Или лучше ножку? Чтобы она никуда от нас не убежала! Они начали наперебой выкрикивать кровавые предложения, сокращая расстояние. Я крепче сжала спинку стула, готовясь либо ударить, либо прыгнуть в окно. Перспектива разбиться казалась куда приятнее встречи с их топорами. — Только попробуйте прикоснуться к ней, и я заставлю вас полировать каждый кирпич в этом поместье зубными щётками. Голос Блада прозвучал от двери сухо и властно. Он стоял в проёме, безупречный, как всегда, и смотрел на близнецов с тем специфическим выражением лица, которым смотрят на нашкодивших щенков, способных перегрызть горло. Ди и Дам мгновенно замерли. Весь их кровожадный пыл испарился, сменившись детским, почти невинным разочарованием. — Но Босс! — хором заныли они, опуская топоры. — Мы просто хотели поприветствовать сестрёнку! — Да! Мы хотели проверить, крепкая она или развалится, как безликие! — Она не безликая, — отрезал Блад, проходя в комнату. Он бросил короткий взгляд на меня, всё ещё стоявшую со стулом наперевес, и в уголке его губ мелькнула тень усмешки. — Можешь опустить мебель, Ханна. Сегодня они тебя не убьют. У них на сегодня другое задание. Я медленно, не сводя глаз с близнецов, поставила стул на место. Сердце всё ещё выбивало чечётку в рёбрах. — Твой второй урок начинается сейчас, — Блад подошёл к секретеру, на котором лежали мои карандаши. — Эти двое станут твоими… спутниками на сегодня. Они покажут тебе территорию. И если к вечеру ты вернёшься в целости, мы продолжим разговор о твоём будущем. Он повернулся к близнецам, и его взгляд стал ледяным. — Если с её головы упадет хоть один волос по вашей вине — я лично займусь вашими часами. Вопросы? Близнецы энергично затрясли головами. — Пойдём, сестрёнка Ханна! Мы покажем тебе, где мы храним самые крутые штуки! — И где Эллиот прячет свои заначки с морковью! Я посмотрела на отца. Он лишь кивнул, жестом отправляя меня вслед за этим безумным дуэтом.

***

Близнецы не шли, а буквально летели впереди меня, то и дело пускаясь в пляс или затевая шуточную потасовку на ходу. Пока мы миновали бесконечные галереи и выходили во внутренний двор, я наблюдала одну и ту же картину: безликие слуги, завидев нас, буквально вжимались в стены. Они отшатывались в стороны с такой скоростью, словно мы были разносчиками чумы, а не «экскурсионной группой». В их движениях читался не просто страх, а заученный, выдрессированный годами ужас перед топорами Ди и Дама. — Смотри, сестрёнка, как они забавно разбегаются! — Ди хохотнул, помахивая топором в сторону испуганного садовника. — Как кегли в боулинге! — подхватил Дам. Я не слушала. Мой взгляд выхватил среди однообразных серых фигур одну — ту, что не пряталась. Высокий мужчина в поношенной куртке стоял у живой изгороди, сжимая в руках садовые ножницы так, словно это было боевое оружие. — Дядя Майк! — крик вырвался прежде, чем я успела подумать о правилах приличия поместья Шляпника. Я сорвалась с места, игнорируя недоуменные возгласы близнецов, и на всех парах влетела в объятия единственного человека, который в этом безумном мире был для меня якорем. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах табака и дорожной пыли, и крепко зажмурилась. Майк выронил инструмент. Его руки, огрубевшие от тяжелой работы, осторожно, но крепко прижали меня к себе. — Тише, малявка, тише… — пробасил он, и в его голосе я услышала ту самую теплоту, которой мне так не хватало в холодных стенах особняка. — Живая. И даже, смотрю, причëсанная. Он чуть отстранился, осматривая меня, а затем его взгляд резко похолодел и переместился за мою спину. Я обернулась, всё ещё не выпуская рукав его куртки. Ди и Дам застыли в нескольких шагах от нас. Их вечные улыбки на мгновение стали застывшими, почти кукольными. Они склонили головы набок, рассматривая дядю Майка с тем самым любопытством, с которым дети рассматривают жука, прежде чем оторвать ему лапки. — Ой, посмотри, Дам. Это же тот дерзкий безликий. — Точно, Ди. Он трогает нашу сестрёнку. Босс сказал, чтобы с её головы не упал ни один волос, но он ничего не говорил про его голову. Майк не дрогнул. Он лишь сильнее сжал мои плечи, закрывая собой от их немигающих взглядов. В воздухе отчётливо пахнуло назревающей потасовкой. — Она моя племянница, — отчеканил Майк, и в его голосе не было ни капли того страха, который заставлял остальных безликих прятаться по углам. — И если вы, недомерки с топорами, решите, что она — ваша новая игрушка, я найду способ объяснить вам разницу между игрой и реальностью. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни. Близнецы переглянулись. На их лицах снова расцвели широкие, пугающие улыбки. Кажется, решимость дяди Майка их не напугала, а, наоборот, привела в полный восторг. Я чувствовала, как напряглись мышцы на руках дяди Майка, готового к рывку. Близнецы уже начали медленно перехватывать свои топоры, их пальцы нетерпеливо подрагивали. Воздух между нами буквально искрил. Инстинктивно я вскинула голову, и мой взгляд зацепился за холодный блеск стекла на втором этаже особняка. Там, за панорамным окном кабинета, стоял Блад. Он не пил чай, не читал документы. Он стоял, заложив руки за спину, и неподвижно наблюдал за нами. В его позе читалось ожидание — он не собирался вмешиваться. Он ждал, что сделает «наследница Дюпре», когда столкнётся с первой настоящей угрозой своей привязанности. Этот взгляд отрезвил меня лучше пощёчины. Он ждёт шоу? Что ж, он его получит. Я сделала шаг вперёд, решительно выходя из-под защиты рук дяди, и встала прямо перед Ди и Дамом. — А ну, остыньте, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, без тени той дрожи, что била меня ещё минуту назад. Близнецы синхронно замерли, наклонив головы в разные стороны. — Ой, посмотри, Дам. Сестрёнка злится? — Кажется, Ди! Она думает, что может нам приказывать! — Я не думаю, я знаю, — я сделала ещё шаг, почти касаясь грудью лезвия топора Ди. — Этот человек — моя семья. И если вы решите, что его голова — подходящая мишень для ваших игр, вам придётся сначала пройти через меня. Я увидела, как в их глазах мелькнуло искреннее недоумение. В Стране Сердец привязанность к безликим считалась чем-то абсурдным, почти неприличным. — Семья? — Ди прищурился. — Но Босс сказал, что теперь мы твоя семья, Ханна! — Да! Зачем тебе этот скучный старик, когда у тебя есть мы? — Он не «скучный старик». Он тот, кто был со мной, когда вы и ваш Босс были лишь именами в маминых рассказах, — я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает та самая фамильная ярость Дюпре, только направленная против них самих. — Послушайте меня внимательно. Если вы хоть пальцем тронете Майка, я не буду жаловаться Бладу. Я не буду звать Эллиота. Я сама найду способ превратить вашу жизнь в кошмар. Я буду драться с вами до последней капли крови. И поверьте, упрямства во мне не меньше, чем у вас. Тишина, наступившая после моих слов, была абсолютной. Майк за моей спиной глухо выдохнул: «Ханна, не надо…» Но я даже не шелохнулась. Ди и Дам переглянулись. В их глазах застывшее любопытство сменилось чем-то новым — уважением, смешанным с восторгом. Для них готовность проливать кровь была высшим проявлением искренности. — Ого… — протянул Дам, медленно опуская топор. — Ты слышал, Ди? Она сказала «до последней крови». Это было круто! Близнецы вдруг весело рассмеялись и убрали топоры за спины, словно и не собирались никого убивать секунду назад. — Ладно-ладно, сестрёнка! Раз он тебе так дорог, мы его не тронем. Сегодня. — Да, иметь такую злую сестру — это весело! Я почувствовала, как подкашиваются ноги от облегчения, но не позволила себе расслабиться. Я снова посмотрела на окно. Блад всё ещё стоял там. Он медленно поднял чашку, которую, видимо, только что взял со стола, и сделал едва заметный жест. Своего рода салют. Он явно остался доволен увиденным. — Идите, — бросила я близнецам, не оборачиваясь. — Я догоню вас через минуту. Когда они, приплясывая, отошли на достаточное расстояние, я повернулась к дяде. Он смотрел на меня с нескрываемым ужасом и гордостью. — Ты совсем сумасшедшая, малявка, — прошептал он, вытирая пот со лба. — Вся в мать… и в этого дьявола в цилиндре. — Теперь они тебя не тронут, — я быстро обняла его на прощание. — По крайней мере, пока я рядом. Иди, дядя. Пожалуйста. Он смотрит.

***

Обед начался не с чая, а с резкого запаха оружейного масла и холодного веса металла в руках. Блад сдержал слово: обучение перешло в активную фазу. Но моим учителем на сегодня стал Эллиот, который явно не собирался делать скидки на мой возраст или «нежное» происхождение. — Крепче держи, малявка! — рявкал Эллиот, поправляя мой локоть так грубо, что в суставе что-то хрустнуло. — Если револьвер вылетит и расшибёт тебе лоб, я смеяться буду громче всех! Первый выстрел отозвался в теле настоящим взрывом. Отдача была такой силы, что мне показалось, будто кости в плече превратились в труху. В ушах зазвенело, а ладонь обожгло жаром. Я закусила губу до крови, сдерживая крик, и снова вскинула оружие. — Ещё раз! — командовал Марч, нервно подёргивая ушами. Прошёл час, потом второй. Мои руки дрожали от перенапряжения, пальцы онемели, а плечо ныло так, словно по нему проехался экипаж. Но с каждым новым щелчком затвора, с каждым выплеском свинца во мне просыпалось нечто тёмное и азартное. Я перестала жмуриться. Перестала бояться грохота. — Ого, а ты быстро соображаешь, — Эллиот даже перестал ворчать, когда третья пуля подряд вогнала щепку в центр мишени. Его азарт передался и мне. Мы вошли во вкус. Это было похоже на безумный танец: выстрел, перезарядка, выдох. Воздух вокруг нас пропитался едким пороховым дымом. — Видишь ту сухую ветку на старом дубе? — Эллиот азартно ткнул пальцем в сторону края сада. — Спорим, не сшибёшь? — Смотри и учись! — огрызнулась я, вскидывая револьвер. Я сосредоточилась, мир сузился до мушки и корявой ветки вдали. Палец плавно нажал на спуск. Грохот! И в ту же секунду, когда пуля сорвалась, из-за массивного ствола дуба, прямо на траекторию огня, неспешно вышел Блад. Время растянулось, как густая патока. Я видела, как пуля, сверкнув в солнечном свете, пропела свою смертельную песню прямо у его виска. Сталь скользнула в миллиметре от его щеки, срезав тонкую прядь тёмных волос, и с сухим стуком вонзилась в дерево позади. Тишина, наступившая после, была страшнее любого взрыва. Я замерла, не в силах опустить дымящийся револьвер. Руки, которые только что были твёрдыми, задрожали так сильно, что оружие едва не выпало на траву. Рядом со мной Эллиот превратился в соляной столп. Его лицо приобрело землистый оттенок, а заячьи уши безвольно повисли вдоль головы. — Б-босс… — едва слышно выдавил он. Блад даже не вздрогнул. Он стоял неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. Ветер слегка пошевелил его волосы. Он медленно повернул голову, глядя на дымящуюся отметину в дубе, а затем перевёл взгляд на меня. В его глазах не было страха. Там была пугающая, ледяная заинтересованность. — Кучность стрельбы заметно улучшилась, Ханна, — произнёс он совершенно ровным голосом, словно мы обсуждали погоду. — Но тебе всё ещё не хватает дисциплины в выборе цели. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Я только что едва не убила собственного отца. Круто. Блад медленно поднял руку и коснулся места, где мгновение назад пролетела пуля. Он задумчиво пропустил между пальцами срезанную прядь, которая теперь сиротливо покачивалась на ветру, прежде чем окончательно упасть на траву. — Хм, — он издал короткий, почти сухой звук, который в этой гробовой тишине прозвучал как раскат грома. — Знаешь, Ханна, я давно подумывал о том, что мне не мешало бы немного обновить стрижку. Но я как-то не рассчитывал, что услуги парикмахера мне будет оказывать родная дочь. Да ещë и с помощью крупнокалиберного револьвера. Он сделал шаг в мою сторону, и Эллиот за моей спиной, кажется, перестал существовать. Он просто слился с ландшафтом, надеясь, что про него забудут. Блад остановился в паре футов, и я кожей почувствовала запах его неизменного чёрного чая и дорогого табака. — В следующий раз, — он слегка наклонил голову, и в его глазах, тёмных и глубоких, как мои собственные, промелькнула искра того самого безумного веселья, которое делало Шляпника Шляпником, — могла бы просто сказать, что тебе не нравится моя причёска. Это было бы… ну, скажем так, несколько менее травматично для моих нервов и твоего будущего наследства. Если ты продолжишь в том же духе, рискуешь остаться круглой сиротой. Я, наконец, нашла в себе силы опустить руки. Револьвер казался неподъëмным, словно был отлит из чистого свинца. — Я… я не видела вас, — выдавила я, чувствуя, как к лицу приливает жар — то ли от стыда, то ли от того, что адреналин начал отпускать. — В этом и проблема, дорогая. В Стране Сердец нужно видеть даже то, чего нет, а уж тем более — того, кто имеет привычку выходить из-за деревьев в самый неподходящий момент, — он перевёл взгляд на Эллиота, который при этих словах вжал голову в плечи. — Марч, я полагаю, ты закончил портить мои садовые насаждения и психику моей дочери? — Д-да, Босс! Ко-конечно! — Эллиот затараторил, пятясь назад. — Мы как раз… э-э… закруглялись! Блад снова посмотрел на меня. Его взгляд стал более прагматичным. — Что ж, раз вы закончили с ландшафтным дизайном, можете переходить к движущимся мишеням, — Блад небрежно поправил цилиндр, словно смахивал с него невидимую пылинку. — Продолжайте. И, Эллиот, проследи, чтобы к ужину она не отстрелила себе ногу. Или тебе ухо. Он развернулся и своей фирменной, вальяжной походкой направился к особняку, мерно постукивая тростью по дорожке. Ни ускоренного шага, ни оглядки. Абсолютная, непробиваемая уверенность в собственном бессмертии. Мы остались одни. Грохот выстрелов больше не рвал тишину сада. Я медленно, словно во сне, положила тяжёлый револьвер на поваленное бревно. Пальцы разжались с трудом, оставив на металле влажные следы. Я повернулась к Марчу, ожидая очередной порции ругани, но слова застряли в горле. Эллиот выглядел так, будто пуля, предназначавшаяся Бладу, попала прямо в него. Вся его напускная бравада, вся агрессия испарились, оставив после себя лишь сломленного, до смерти напуганного парня. Он медленно осел на землю, прямо в дорожную пыль, обхватив голову руками. Его длинные заячьи уши плотно прижались к макушке, подрагивая в такт частому, прерывистому дыханию. — Эллиот? — позвала я, осторожно подходя ближе. Он не ответил. Лишь сильнее вцепился пальцами в свои растрёпанные рыжие волосы. Я вздохнула, забыла о наставлениях Блада по поводу дорогих тканей, и опустилась на землю рядом с ним, скрестив ноги по-турецки. — Эй, длинноухий, — я слегка толкнула его плечом. — Ты чего? Мы же не задели его. Даже царапины не оставили. — Ты не понимаешь, малявка, — его голос прозвучал глухо, надломленно. Он поднял на меня потемневшие глаза, в которых плескался неподдельный ужас. — Ещё дюйм. Один паршивый дюйм, и его бы не стало. А я стоял рядом. Я дал тебе в руки пушку. Если бы Блад умер… Он запнулся, судорожно сглотнув, словно сама мысль о смерти Блада физически лишала его кислорода. — Если бы он умер, то что? — Если бы он умер, меня бы тоже не стало, — совершенно серьёзно ответил Эллиот. Он откинулся спиной на ствол дерева и уставился в небо невидящим взглядом. — В этой Стране никому нет дела до других. Мы все просто шестерёнки. Сломался — выбросили. Когда-то я совершил худшее преступление из возможных. Я уничтожил часы. Я окончательно убил того, кто был мне дорог. Я затаила дыхание, боясь спугнуть этот момент откровенности. Я знала лор игры, знала эту историю, но слышать её вот так, от первого лица, было жутко. — Меня заперли в Тюрьме, — продолжил Марч, и его голос стал тише, похожим на шелест сухих листьев. — Все отвернулись. Друзья. Семья. Я должен был сгнить там. Я заслуживал этого. А потом пришёл он, — на губах Эллиота появилась слабая, дрожащая улыбка. — Блад просто вышиб дверь. Стоял там, в своём дурацком цилиндре и смотрел на меня так, словно я был не преступником, а просто забавной зверюшкой, которая случайно застряла в заборе. Он вытащил меня. Дал мне место. Дал мне цель. Я живу только потому, что он позволил мне жить. Моя жизнь — это его собственность. Слушая его, я чувствовала, как внутри разливается тяжёлая, тягучая горечь. В прошлой жизни я видела таких людей. Тех, кто растворялся в своём спасителе, теряя собственное «я», превращаясь в послушную тень, готовую убивать и умирать по щелчку пальцев. — Благодарность — это правильное чувство, Эллиот, — тихо, но твёрдо произнесла я. В этот момент я не была четырнадцатилетней девчонкой. Я была женщиной, которая слишком хорошо знала, как ломаются люди. — То, что он спас тебя — это важно. Но верность и благодарность не должны перерастать в одержимость. Эллиот резко повернул голову, собираясь огрызнуться, но я не дала ему перебить. — Если ты дышишь только тогда, когда он позволяет… ты уже мёртв. Ты превращаешь себя в вещь, в его инструмент. А Блад, — я усмехнулась, вспомнив холодный взгляд отца, — Блад не ценит вещи. Он ими пользуется и выбрасывает, когда они ломаются. Если ты хочешь действительно защищать его, ты должен быть живым. Самостоятельным. Иначе в один прекрасный день твоя слепая преданность убьёт вас обоих. Мои собственные слова эхом отдались в сознании, вытаскивая из памяти образы, которые я так старалась похоронить в уголках разума. Эйс. Рыцарь Сердец. Вечно улыбающийся, вечно заблудившийся, по локоть в чужой крови. И всё ради кого? Ради мрачного Часовщика Джулиуса, который собирал этот мир по кусочкам. Эйс был готов уничтожить всю Страну Сердец и самого себя, лишь бы Джулиус позволил ему остаться рядом, стать его верным псом. Эта больная, извращённая привязанность не принесла никому из них счастья. Только бесконечный цикл вины, крови и саморазрушения. Я не хотела, чтобы Эллиот, при всей его вспыльчивости и кровожадности, закончил так же. Заяц смотрел на меня во все глаза. Его губы чуть приоткрылись. Кажется, впервые с момента нашего знакомства он видел во мне не «мелкую занозу» и не «подозрительную малявку», а человека, который заглянул прямо ему в душу и не отвёл взгляд. Он нахмурился, его уши снова дёрнулись, выдавая внутреннюю борьбу. — Ты несёшь какую-то философскую чушь, малявка, — наконец пробурчал он, отводя взгляд, но в его тоне больше не было прежней агрессии. Только задумчивость и тщательно скрываемая растерянность. Он шумно выдохнул и рывком поднялся на ноги, отряхивая брюки от пыли. — Вставай давай. А то Босс решит, что я тебя тут закопал. Он протянул мне руку. Большую, мозолистую ладонь убийцы. Я посмотрела на неё, затем на его лицо, которое он старательно отворачивал в сторону особняка, и вложила свои пальцы в его. Эллиот легко, как пушинку, вздёрнул меня на ноги. Мы пошли обратно в тишине. И хотя Марч больше не проронил ни слова, я видела, как изменилась его походка. Он больше не сутулился под тяжестью невидимой вины, а его взгляд, брошенный на окна кабинета Блада, стал чуть менее фанатичным и чуть более осмысленным. Семя сомнения было посеяно, и оставалось лишь надеяться, что оно прорастёт раньше, чем эта безумная Страна заставит его снова нажать на курок.