Anything You Say Can And Will Be Held Against You (So Only Say My Name, It Will Be Held Against You)

Иногда Чуя задается вопросом, почему он вообще пытается заснуть… Из-за жизни с Дазаем — которая сама по себе является проблемой, граничащей с невозможной, — случайных сотрудников Вооруженного детективного агентства, появляющихся на пороге его дома в любое время дня и ночи – обычно в поисках забинтованного ублюдка – в основном без предварительного предупреждения, и работы на Портовую мафию, по вине которой ему часто приходится бывать на заданиях в неурочное время; сон стал чем-то вроде полузабытой мечты, воспоминанием, на которое он оглядывается с нежной тоской. Возьмём, к примеру, сегодняшний день…Чуя практически упал в обморок от истощения после возвращения с миссии, которая, хоть и не была чрезмерно напряженной для него, всё же заставляла его находиться в состоянии повышенной готовности в течение нескольких часов и бороться с некомпетентностью других, чего достаточно, чтобы у него и в лучшие времена болела голова. Тем не менее, он упал в постель около трёх, задержавшись, чтобы повесить пальто и аккуратно положить шляпу на комод, прежде чем сбросить остальные многочисленные слои одежды, совершенно не заботясь о том, где они осели скомканной кучей на полу. Со вздохом забравшись в постель, он был встречен бодрствующим Дазаем, наблюдающим за ним тёмными глазами и ухмылкой на его глупом дерьмовом лице. Чуя не уверен, как он смог вести диалог, находясь в полукоматозном состоянии, но он, должно быть, сохранил какое-то подобие связи с миром, во время, в основном односторонней дискуссии Дазая, и в конце концов ублюдок позволил ему свернуться в измученный клубок и заснуть, смущающе плотно завернувшись в одеяло и руки Дазая. Он почти уверен, что было где-то между восемью и девятью утра, когда раздался громкий стук. Он также почти уверен, что открыл затуманенные глаза, чтобы обвиняюще посмотреть в сторону двери, и потратил несколько минут, пытаясь его игнорировать (как, по-видимому, делал его «спящий» партнер), прежде чем громко выругаться на трёх языках, выпутаться из тёплого кокона простыней, полагая, что то, что он хотя-бы натянул штаны является более чем достаточной вежливостью, для того, кто стучит в его дверь в восемь часов утра, когда он проспал менее пяти. Это был Куникида-сан (конечно, это был Куникида-сан – человек с таким фетишем на сроки, как ни у одного человека, которого он когда-либо имел несчастье встретить раньше) вместе с Ацуши-куном, что стоял с довольно извиняющимся взглядом, где-то в конце коридора; очевидно, привыкший к особому «приветствию» Чуи, когда его драгоценный сон был нарушен. Потребовалось пару глубоких вдохов и сосчитать до десяти ещё на четырех языках, прежде чем он смог открыть рот, не выругавшись и не спросив, был ли Куникида-сан таким же самоубийцей, как тот мудак в его постели. Оказалось, всё, что хотел светловолосый бывший учитель, это отчёт, который Дазай должен был сдать три дня назад (и Чуя неэлегантно фыркнул, потому что, разве напарник Дазая ещё не понял, что ублюдок просто не делает отчётов, и что гораздо лучше заниматься этим самим, а не полагаться на то, что этот ублюдок выполнит такие «скучные и бесполезные задания» вовремя) и что Куникида-сан подозрительно не видел Дазая с тех пор, как должны были прийти упомянутые отчёты. Каким-то чудом (или волшебством, Чуя скорее поставил бы на магию, чем предположил, что Дазай на самом деле проделал кое-какую работу) отчёты лежали на столе в гостиной с большой (и неприятно розовой) этикеткой, приклеенной спереди, со словами «Маме, с любовью от Дазая», беспорядочно нацарапанными на её поверхности. Чуя передал их, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться, когда глаз Куникиды-сана дёрнулся за линзами его очков, и Чуя услышал, как он бормочет что-то о бесполезных партнёрах, которые тратят впустую пространство, и, чтобы быть справедливым к светловолосому детективу, Чуя не мог не согласиться. После этого непрошеные гости ушли, а Ацуши-кун подбежал, чтобы поклониться и пробормотать тихие извинения, когда его более высокий, светловолосый начальник отошёл за пределы слышимости… и Чуе почему-то всегда трудно злиться на человека-тигра, потому что ребёнок такой наивный и невинный, что это похоже на ругань щенка, что совершенно неправильно, учитывая его способность. Чуя только хмыкнул и закрыл дверь перед носом парня. Бодрствующий, но всё ещё полностью измотанный — ужасное чувство. Оно вызывает раздражение, пульсирующее в его венах, и тупую боль, дающую о себе знать где-то в тайниках его перегруженного работой мозга. Именно это заставило его топать обратно в спальню, чтобы толкать и пинать Дазая, пока ублюдок не проснулся окончательно для того, чтобы Чуя мог заставить его надеть какую-нибудь одежду и съебать в магазин, так как сегодня определённо он готовит блинчики Чуе на завтрак. Да, и пока он там, пусть принесёт кофе. Приличный кофе, никакого дешёвого дерьма, большое спасибо. Итак, сейчас он почти закончил топить себя под душем и чувствует себя немного более человечным, когда одет свободно, в чистые брюки и расстегнутую рубашку, вытирая полотенцем воду со своих волос. Однако, его телефон, звонящий откуда-то из кармана выброшенного пальто, наполняет его дурным предчувствием; знакомая мелодия, громкая и почти неприятная — потому что, когда он ставил что-то французское, классическое и стильное, этот ублюдок начинал менять рингтон на «I Like Big Butts»*, пока Чуя не пригрозил ему острием ножа, и они заключили сделку; как, чёрт возьми, Дазаю всегда удаётся угадать каждый пин-код, до сих пор остаётся для него загадкой. (П./п. «Мне нравятся большие задницы».) Он отбрасывает полотенце, чтобы вытащить телефон из скрытых глубин своего пальто, с трепетом переводит взгляд на экран и вздыхает с облегчением, когда видит как мигает звонящий абонент Коё-ни. — Доброе утро, Коё-ни. — Он пытается казаться оптимистичным, полным энтузиазма, бодрым и на самом деле у него это получается. Но Коё-ни всегда обладала сверхъестественной способностью видеть его шарады насквозь. — У тебя усталый голос, Чуя-кун, ты в порядке? — Прямо в суть проблемы, с точностью, которая заставляет Чую вздрогнуть, и он чрезвычайно рад, что Коё-ни на самом деле не может видеть его усталости, которая теперь ощущается так, как будто тяжелая рука ударила его по голове и медленно толкает его на пол под своим удушающим весом. — Я в порядке, Коё-ни, просто… — …просто недосыпаю и нахожусь под постоянной угрозой нервного срыва, беспокоиться не о чем. Чуя не говорит этого, но его молчание, вероятно, говорит о многом женщине, которая практически вырастила его. — Этот мальчик не дает тебе спать, парень?— Слишком всезнающий тон в голосе человека, которого он считает своим наставником, старшей сестрой, кем-то вроде матери, заставляет его лицо покраснеть за считанные миллисекунды, румянец распространяется по его щекам. Он рад – во второй раз меньше чем за минуту – что Коё-ни на самом деле не стоит перед ним, и еще больше рад, что Дазая здесь нет, чтобы ухмыляться ему и шевелить бровями в этой глупой, раздражающей, наводящей на размышления манере. — Ч-что? Э-это не… — Ему удается выдавить из себя что-то невнятное, прежде чем тихий смех Коё-ни раздается на линии. — Чуя-кун, то, что ты делаешь в свободное время, не мое дело, если этот мальчик делает тебя счастливым, я оставлю своё неодобрение, несмотря на его многочисленные ошибки и предательства. — Она делает паузу на мгновение, прежде чем её тон становится немного более стальным, больше похожим на сурового руководителя Портовой мафии, которым она является (и, несмотря на ее красоту, грацию и безупречный этикет, Коё-ни — такой же хладнокровный убийца, как и он, может быть, даже больше), — Однако, если он снова разобьёт твоё сердце, я лично позабочусь о том, чтобы он страдал вечно. Пожалуйста, будь хорошим мальчиком и передай ему это от меня. В этот самый момент в дверь с широкой улыбкой врывается Дазай и размахивает бумажным пакетом в направлении Чуи. — Я до-о-ма. — Певучий тон пронзает его череп, как будто тысяча крошечных ножей скребут по поверхности его мозга. — Ах, Чуя, разве ты не собираешься приветствовать меня после того, как я прошел весь путь до магазина только для того, чтобы удовлетворить твои необоснованные требования? Вместо этого Чуя обнажает зубы и рявкает: — Коё-ни говорит, что если ты мне надоешь, она превратит твою жизнь в ад, ублюдок, так что сделай гребаный кофе и заткнись, пока я не лишил её удовольствия и не убил тебя первым. — Ах, Чуя, думаю, что это самое романтичное предложение, которое я когда-либо получал. — Дазай складывает руки вместе и практически улыбается ему, прежде чем подмигнуть. Это признак надвигающегося домогательства, которое он недостаточно быстро останавливает. — Здравствуйте, Анэ-сан, — громко кричит Дазай, а вскоре следует: — Вам нужно сказать нашей Маленькой Мафии, чтобы он больше спал. Он начинает приобретать черты лица панды! — В довершение всего ублюдок смеётся и уклоняется в сторону, когда Чуя посылает нож, летящий в дверной косяк. — Хотя его прицел хорош. — Он кричит из кухни, и румянец Чуи возвращается в полную силу. — Каким бы… поучительным ни становился этот разговор, мне нужен отчёт о вчерашней миссии. Всё прошло успешно? — Она слушает, как Чуя излагает детали своей миссии прошлой ночью — получение информации о торговце оружием, не связанным с Портовой мафией, который не только сумел пронести контрабандой большое количество оружия прямо у них под носом, но и до сих пор полностью избегал любых попыток захвата — информационная сделка сорвалась, их ждала команда убийц, а не посредник, с которым они намеревались встретиться, однако с наёмниками «разобрались» с относительной лёгкостью, а тех, кто остался в живых, оставили в отделе пыток и допросов. — Как ты думаешь, мы получим от этих пленников информацию, которая нам нужна? — Чуя слышит постукивание ногтей на линии, выдающее ход мыслей Коё-ни. — Я не уверен, что эти нанятые идиоты были даже в прямом контакте с поставщиком, похоже, мы преследуем призрака… — Он делает паузу на мгновение, обдумывая варианты. — Однако, возможно, у них будет какая-то полезная информация для нас. Имя, местоположение, пункт обмена — всё, что угодно, лучше, чем ничего. Разочарованный вздох Коё-ни хуже, чем когда его ругают. Конечно, это не его вина, что информационный брокер был грёбаным тупым идиотом, которому не удалось избавиться от дерьмовых убийц с меньшими навыками, чем даже у самых бесполезных мафиозных слизней, тем не менее, это провал, и снова у них не осталось ничего, кроме слухов, теней и пустых тайников таинственным образом освобожденных от товаров буквально за несколько часов до прибытия их команд. — Возможно, ты сможешь убедить своего мальчика поговорить с этими пленными… Он всегда производил сильное впечатление, даже руководители отделений пыток и допросов отказались оставаться в комнате, когда он вмешивался. — Я уверен, что это не самое элегантное ваше решение, Анэ-сан. — Фыркает Чуя, немедленно отставляя. — Совершенно определённо нет. Возможно, тебе следует ознакомить его с ситуацией… Свежий взгляд всегда полезен, и у Осаму-куна всегда был уникальный способ делать выводы, как бы я ни считала его методы неприемлемыми. Чуя не может не закатить глаза, даже сейчас его бывшего напарника больше ценят за его стратегическое мышление, чем Чую когда-либо. — Я уверен, что он был бы рад помочь той организации, которую он предал…несколько раз. Он поворачивается лицом к кухне, из которой появляется Дазай с чашкой благословенно дымящегося чёрного кофе, и Чуя поднимает бровь. — Ну, Осаму-кун, что ты об этом думаешь? Вместо того, чтобы немедленно возразить, как Чуя ожидал, даже предсказывал, наступила полная и абсолютная тишина. Дазай смотрит на него широко раскрытыми глазами с выражением, похожим на ошеломленный шок, или как будто он увидел призрака, парящего где-то за головой Чуи. Это странное и совершенно открытое выражение на обычно тщательно выстроенном лице Дазая, что Чуя изо всех сил старается не обернуться и не посмотреть, какой демон восстал из огненной ямы ада, чтобы ожить в их гостиной. — Эй, ублюдок, ты собираешься отвечать на вопрос? — Дазай моргает — зрачки расширились, радужки превратились в почти кроваво-красное кольцо вокруг черной как смоль радужки, — но не делает никаких попыток заговорить или даже пошевелиться, разве что облизывает нижнюю губу. Даже воздух в его лёгких, кажется, остановился, поскольку ублюдок явно не дышит. Это как если бы этот мудак сделал пародию на самого себя и заморозил её во времени. —Э-эй! Ты дерьмовый ублюдок, что, чёрт возьми, не так?! — Коё-ни что-то говорит ему на ухо, но мозг Чуи не может уловить слова, поскольку он и Дазай продолжают смотреть друг на друга в каком-то странном противостоянии, и он действительно понятия не имеет, что происходит; начинает беспокоиться, что, возможно, Дазай что-то принял или, что ещё хуже, съел снова грибы, и у него сердечный приступ или какой-то психоз, но, конечно, этот ублюдок не настолько глуп. В одно мгновение Дазай, кажется, переходит от безответного шока к… чему-то ещё… он сухо сглатывает и жадно глотает воздух, как будто забыл, как удерживать кислород. Это почти сюрреалистично, то, как он прерывает зрительный контакт, чтобы осторожно поставить кружку с кофе на стол, прежде чем этот взгляд старой крови возвращается к Чуе, и ублюдок сокращает расстояние между ними, как какой-то опасный преследующий зверь. — Скажи это ещё раз. — От грубого шёпота у Чуи по спине пробегает дрожь, а волосы на затылке встают дыбом, как будто он чувствует угрозу. Дазай все ещё движется вперёд, приближаясь с каждой секундой, и Чуя обнаруживает, что автоматически делает шаг назад, шаг за шагом. — Ч-что? — Чёрт бы побрал это грёбаное заикание к чёртовой матери. Чуя ударяется спиной о стену, и внезапно приходит страшное осознание того, что он загнан в угол, и бежать ему некуда. Мысль нелогична, это Дазай, глупый суицидальный урод природы, с которым он жил в течение грёбаных месяцев и которого он знал в течение грёбаных лет, мудак, который несколько раз спасал его от всепоглощающего разрушения его собственной ебаной способности. Тем не менее, его инстинкты кричат ему, что что-то не так, и он должен бежать. Он стоит на месте, потому что бегать — это не его стиль, и что бы ни происходило, нет ничего такого, с чем он не мог бы справиться. — Эй, дерьмовый Дазай, что происходит? Вместо ответа Дазай вырывает телефон из безвольных пальцев Чуи, поднося его к уху, и дьявольская улыбка расползается по его лицу. — Ах, простите, что прерываю Анэ-сан, но нам с вашим сыном нужно кое-что обсудить. — С этими словами он бросает телефон через плечо, и Чуя был бы в ярости, если бы не тёмный блеск, плавающий в глазах Дазая. — Итак, на чем мы остановились… Дазай прижимает его к стене, и напряжение почти потрескивает в воздухе между ними, заряженное энергией, которая почти пугает своей интенсивностью. — О-отвали, ублюдок! — Чуя знает, что в соревновании на силу он может победить безоговорочно, но в этот раз, он даже не знает что с ним такое. — Скажи. Это. Снова. — Повторяет Дазай, придвигаясь ещё ближе и всё же держа их тела на расстоянии. Жар мерцает между ними, как пламя, и достаточно одной искры, чтобы они сгорели. — Ч-что ты об этом думаешь? — Чуя пытается вспомнить что-то, что могло бы вывести из себя обычно невозмутимого ублюдка таким образом. — Мммм, нет, это не то, Чу-яа. — Его имя стекает с губ Дазая, как теплый мёд и грех. Oу…ОУ… — О-осаму? — Это едва ли больше, чем заикающийся шёпот и издаваемые звуки со стороны Чуи, но реакция почти мгновенная, когда Дазай прижимается ближе, руки опускаются на бёдра Чуи, когда он притягивает их тела друг к другу. Наклонившись, Дазай прижимается ртом к уху Чуи и практически рычит: — Снова. Настала очередь Чуи сглотнуть, когда у него внезапно пересохло во рту, глаза непроизвольно закрылись, когда дыхание Дазая коснулось его шеи. Он откидывает голову назад, прислоняясь к стене, прерывисто вдыхая, пытаясь вернуть себе обычную самоуверенность. — Осаму… — Это всё ещё не более чем тихий шепот, звучащий неуверенно и отчаянно для его собственных ушей, но Дазай зарывается лицом в шею Чуи и стонет от разочарования, их бёдра качаются вперёд ища большего. Он зарывается пальцами в волосы Дазая, дёргая голову говнюка назад, пока они не смотрят друг на друга, расстояние между ними не превышает нескольких дюймов, и теперь Чуя знает, о чём идет речь, понимает правила этой новой игры, ухмылка приподнимает один уголок его рта, когда он снова проверяет это имя у себя на языке. —Осаму… — Ему нравится, как это звучит, протяжно, низко и грубо, с сильной, почти ощутимой потребностью, на которую, он знает, будет дан ответ. Реакция на этот раз предсказуема; Дазай пролизывает свой путь в рот Чуи со звуком разочарования и похоти, который разжигает огонь в крови Чуи. Их поцелуи — их проявления привязанности в целом — всегда граничили с чем-то вроде насилия, но это нечто совершенно иное, дикое столкновение языков, зубов и губ в открытом проявлении желания, которое написано в каждом напряженном мускуле, в каждом неосознанном движении между ними. Не требуется много времени, чтобы руки Дазая переместились с его бёдер на задницу, притягивая Чую ещё ближе и безмолвно призывая его двигаться. Чуя без проблем прерывает поцелуй, чтобы сменить позу, перенося свой вес на плечи Дазая и подпрыгивая, чтобы обхватить ногами костлявые бёдра Дазая, прижимая их пахи друг к другу, когда тело Дазая прижимает его к стене. В следующее мгновение его пальцы снова зарываются в мягкие каштановые волосы, и Дазай шепчет ему в губы: — Я думаю, мне придется запретить тебе когда-либо снова произносить моё имя, Чу-я. — В этот момент эта мысль определенно взаимна, поскольку низкий грубый тон Дазая вибрирует в самой его сердцевине и посылает толчок осознания, пробегающий рябью по позвоночнику. — О? — Ему удается говорить более уверенно, чем он чувствует себя, прижатым к стене в самом центре внимания Дазая. Напряженность в пронзительных красно-карих глазах погубит его, и он всё ещё не знает, что такого Дазай видит в нём, чтобы заслужить такой взгляд, но он не собирается жаловаться, возьмет всё, что даст Дазай, пока ублюдку не надоест и он не оставит его сломленным и одиноким ещё раз. Дазай выводит его из кратковременного состояния самоуничижения, прикусывая уголок челюсти Чуи, острый укол боли возвращает его к настоящему. — Ммм. Пока ничего не способствует моему желанию сделать что-нибудь стоящее. Где-то глубоко в его душе вспыхивает боль, в глубине живота мелькает сомнение, которое он изо всех сил пытается скрыть, поскольку оно угрожает разрушить его тщательно скрываемую маску уверенности. Он сильно дёргает ублюдка за волосы, пока губы Дазая не кривятся в рычании. —Хммм... Ты думаешь, что трахать меня, пока я не выкрикну твоё имя, «не стоит»? Ухмылка Дазая подобна воплощению тьмы, когда его зрачки расширяются, почти поглощая то, что осталось от его радужки. — Touche mon petit Mafia. Это что, вызов? Чуя отражает его улыбку, наклоняясь вперед, пока их носы не соприкасаются, отказываясь разрывать зрительный контакт. — Pourquoi? Ne pensez-vous pas que vous êtes prêt, Osamu?* (П./п. Почему? Тебе не кажется, что ты готов, Осаму?) В ответ Дазай покусывает дорожку вдоль его горла, рыча в кожу, когда дыхание Чуи выходит из его лёгких, и внезапно кажется, что в комнате недостаточно воздуха, чтобы поддерживать его жизнь и дыхание. В следующую секунду Дазай оттаскивает Чую от стены, их положение настолько шаткое, что Чуя приходит в себя, обхватывая руками шею Дазая и сжимая ноги немного крепче, чтобы оставаться в вертикальном положении, что, в свою очередь, заставляет их обоих шипеть от трения. Дазай почти без усилий перемещает их в направлении спальни, оба не замечают выброшенный телефон, небрежно лежащий там, где упал, звонок всё ещё подключен… Чуя занят беспорядочными поцелуями по участкам кожи, которую видно на перевязанном горле Дазая, когда ублюдок практически бросает их обоих на кровать так, что дыхание Чуи вырвалось из его легких с удивлённым свистом. Через несколько секунд Дазай стоит на коленях между его ног, их лица настолько близко, что они дышат воздухом друг друга. Дазай не нежен, едва ли внимателен, когда он снимает одежду с тела Чуи, эффективно и точно расстёгивая пуговицы и снимая белоснежную рубашку с плеч Чуи, останавливаясь всего на мгновение, дабы провести руками по бокам Чуи так, чтобы он извивался и издал раздраженный возглас нетерпения. Затем он переходит к брюкам Чуи, расстёгивая пуговицу и молнию, прежде чем одним плавным движением сдёрнуть их вместе с боксерами, оставляя его несправедливо обнажённым и пойманным в ловушку под жадным, пожирающим взглядом. Дазай приподнимается, его глаза путешествуют по каждому дюйму кожи Чуи, которая, кажется, горит. Слишком знакомый румянец оседает на его лице и начинает распространяться по груди — даже сейчас трудно чувствовать себя комфортно под пристальным вниманием. Дазай снимает свою одежду гораздо медленнее, это почти мучительно, когда он расстёгивает пуговицы одну за другой, методично, с изяществом длинных пальцев. Чуя знает, что это для его же блага; и всё же он не может заставить себя отвести взгляд, несмотря на понимающую полуулыбку Дазая. — Видишь что-то, что тебе нравится, Чуя? — Долговязый ублюдок почти мурлычет, опустив ресницы, когда брюки и боксеры, наконец, валяются на полу. Чуя оглядывает его с ног до головы, как он надеется, с видом незаинтересованности, даже когда он рассматривает каждую деталь, каждое движение жилистых мышц под кожей, каждый видимый белёсый шрам. С дерзкой усмешкой он качает головой: — Вовсе нет. — Лжец. — Раздается низкое, похожее на мягкое переливание виски бормотание, когда Дазай наклоняется над ним, чтобы открыть ящик на тумбочке и достать знакомую бутылку, останавливаясь на обратном пути, дабы припасть ртом к груди Чуи и сильно прикусить его сосок. Чуя не может сдержать возмущённый визг, который вырывается у него, когда его бёдра дёргаются, почти (но не совсем) сбрасывая ублюдка с кровати (не то, чтобы это было меньше того, что он заслуживает). Дазай не нежен, когда он толкает Чую в бок, безмолвно приказывая ему поднять бёдра, и Чуя раздражённо фыркает, но сдвигает их, чтобы Дазай мог положить подушку под поясницу, несмотря ни на что, они на один шаг ближе к тому, что ему нужно. Щелчок крышки громко отдаётся в ушах, и Чуя может только с каким-то трепетом наблюдать, как прозрачная гелеобразная жидкость капает с крышки, падая по воздуху и ударяя его тело холодным электрическим током. Дазай только улыбается, когда смазка продолжает капать из бутылочки, стекая по чувствительному члену Чуи, и он прикусывает губу достаточно сильно, чтобы почувствовать медный привкус крови, и шипит от ощущения льда в тепле. «Черт! Для начала разогрей её, ублюдок». — Это то, что он хочет сказать, но этих длинных пальцев, размазывающих холодную смазку по его эрекции, достаточно, чтобы в его голове произошло короткое замыкание, и всё, что ему удаётся, это сдавленный стон, когда его голова падает на подушку, глаза зажмурены. Прикосновение едва ощущается и проходит почти так же быстро, как и началось. Вместо этого эти изящные пальцы описывают круги вокруг его входа, дразня плоть лёгкими, как пёрышко, прикосновениями. Для них нет медленного начала, нет мягкого давления, нет внимания к боли (не то, чтобы Чуя не мог вынести немного боли, не то, чтобы он не наслаждался этим иногда). Дазай входит на два пальца, проталкиваясь в тело Чуи, и он может только дрожать, содрогаться и скалить зубы, пытаясь заставить себя расслабиться после внезапного вторжения. Он жадно глотает воздух, дыхание останавливается где-то в горле, когда его мышцы напрягаются, пальцы впиваются в простыню пригоршнями, пытаясь зацепиться за что-нибудь. — Черт… а…черт. — Всё его внимание полностью сосредоточено на пальцах, погружающихся в его задницу, посылая одновременно заряженный жар и тупую боль по его растерянному телу. — Всегда так красноречив, Чуя~. — Пальцы Дазая двигаются, скользя по его внутренним стенкам, задавая ритм, за которым с трудом поспевает лишённый кислорода мозг Чуи. — Расслабься… — бормочет Дазай, и Чуя внезапно выпускает прерывистый вдох, который он неосознанно сдерживал. — Вот, намного лучше. — Свободной рукой Дазай медленно поглаживает его бедро, и подстраивает пальцы под более медленный темп. Этого недостаточно. Даже близко недостаточно. — Ахн… н-не… разве тебе не нужно…п-работать или… что-то ещё? — Всё его тело скручивается, как спираль, под давлением пальцев Дазая, которые теперь двигаются ножницами внутри него, растягивая его тело, как податливое тесто. — Хм? Вероятно. — Улыбка Дазая остра, его глаза устремлены на лицо Чуи с таким пылом, что заставляют его покраснеть сильнее, и это чудо, что он ещё не потерял сознание. — Но я нашёл кое-что гораздо более стоящее. — Поворот этих опытных пальцев заставляет Чую вскрикнуть, бёдра непроизвольно дёргаются. Эта реакция только заставляет Дазая давить сильнее, давить дальше, пока Чуя не превратится в стонущее месиво, в голове которого не осталось ни единой связной мысли. Кроме… — Я к-клянусь Богом… если этот г-гребаный… твой напарник… снова начнет к-колотить в дверь…Я м-убью вас обоих… И с-сожгу доказательства. — Пальцы Дазая останавливаются в своих поисках, оставляя Чую изо всех сил пытаться вернуть контроль над реальностью и своими чувствами, в то время как кроваво-красные глаза Дазая мерцают весельем. — Упоминать имя другого мужчины, пока я играю с тобой — это нет-нет, Чу-я~. —Внезапно пальцы полностью убираются, оставляя Чуе чувство пустоты и лёгкой утраты. — Черт…что? Ты… — Слова вырвались из него, и всё, что оставалось, это наблюдать за тем, как Дазай капает смазку, которая медленно стекает между его пальцами, прежде чем он смазывает свою эрекцию, наблюдая всё это время за Чуей пылающим взглядом. — Чу-я. — Задыхающийся шёпот заставляет Чую автоматически сглотнуть, когда его язык мелькает по губам в предвкушении. — Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты не вспомнишь ничьего имени, кроме моего. — Д-Дазай… — Пальцы ног Чуи скручиваются на простынях, когда шатен устраивается между раздвинутых ног Чуи. — Мммм… неа. Ошибаешься, Чуя. Попробуй еще раз. — Темнота в глазах Дазая слегка пугает в сочетании с возбуждением, которое воспламеняет кровь Чуи, пока он не превратится в огонь и пепел, сгорающие под холодным солнцем. — Трахни меня…Осаму…пожалуйста. — Голос перешёл в задыхающийся стон, Чуя ничего не может сделать, кроме как откинуть голову назад и прикусить губу, когда Дазай входит в него одним быстрым движением, полностью погружаясь в готовое тело Чуи. — Bien mieux, ma petite Mafia*. — Акцент Дазая на родном языке Чуи никогда не был хорошим, он часто неправильно расставляет слова и неправильно произносит, но, чёрт возьми, это звучит так греховно здесь и сейчас, когда Дазай наклоняется вперед, чтобы прошептать ему это на ухо, делая паузу в своих движениях, пока Чуя приспосабливается. — Ты так прекрасно выглядишь, распластавшись подо мной. (П./п. Намного лучше, моя маленькая Мафия.) Чуя поворачивает голову, чтобы прикусить губы Дазая, прежде чем лизнуть его рот и показать своё желание медленными движениями языка. На этот раз это не столько борьба, сколько ожидание продолжения. — Итак, ты собираешься выполнить своё обещание? — Ему удается выдохнуть, наклоняя бёдра настолько, насколько позволяет их положение, и чувствуя, как Дазай скользит немного глубже. — Или я должен показать тебе, как это делается? Дазай немного выходит, медленным томным движением, которое, кажется, длится вечность, пока не остается только кончик его эрекции, растягивая вход Чуи приятным, если не слегка раздражающим способом. — Как бы мне ни нравилось, когда ты берёшь контроль в свои руки, на этот раз ты мой. — Эти слова не просто для показухи, Чуя может видеть намёк на собственническую ревность, которая иногда встаёт между ними, тьма и тени освобождаются из своей клетки в тайниках разбитой души Дазая, чтобы рычать, бушевать и давить, пока не насытятся… и у Чуи нет проблем с удовлетворением их сейчас. Движения Дазая грубые, без темпа, который Чуя может различить, поэтому он постоянно находится на грани неожиданности, когда Дазай переходит от коротких резких толчков к более глубоким неспешным движениям, к паузам и бешеным толчкам, и он ничего не может сделать, кроме как лежать и принимать его; пальцы цепляются за простыни или царапают спину Дазая так сильно, что срывают бинты, обматывающие его торс, оставляя кровавые следы на старых шрамах. Боль только заставляет Дазая мстить, сильно кусая ключицу Чуи и толкаясь глубже в его тело, и он знает, что это оставит след, внутри и снаружи, что он никогда не освободится от власти Дазая над ним. — Чуя… — Шепчет ему на ухо. — Чуу-я… — Дышит ему в шею. — Чуу-яа… — Укусил его за линию подбородка. — Мой… — Поцеловал его в губы. Он отодвигается назад, насколько ему позволяет его, к счастью, гибкое тело, выгибая спину с кровати, чтобы уткнуться лицом в изгиб шеи Дазая, и чувствуя знакомое царапанье бинтов по коже. — Трахни меня… как будто ты правда имеешь это в виду… Чёрт возьми, — Его слова ласкают бинты, пропитанные антисептиком, запах знакомый и заземляющий. — Я всегда имею в виду это, когда говорю тебе, что ты мой. — Это рычащий ответ Дазая, движения такие же резкие, как и его слова. Его член задевает простату Чуи при каждом ударе, пока он не видит пятна, но этого всё ещё недостаточно. — Докажи это… — Два слова, произнесённые шёпотом в воздухе между ними, и перемена прокатывается по комнате, как лесной пожар; Дазай отстраняется назад, выходя ровно на столько, чтобы потянуть ноги Чуи, пока они не окажутся у него на плечах, и хорошо, что Чуя гибкий, иначе это было бы чертовски больно. Новая позиция позволяет ублюдку продвинуться ещё немного глубже, и Чуя не может сдержать поток нецензурных выражений, просачивающихся сквозь искусанные губы; Японский, французский, английский, русский, может быть, немецкий, он потерял счёт тому, на скольких языках он может ругаться в эти моменты, но ублюдок заслуживает их всех. — Ну-ну, Чуя. Нет никакой необходимости в таком завуалированном поведении. Скажи прямо. — Этот ублюдок быстро лишает Чую способности говорить, когда длинные пальцы обхватывают его забытую эрекцию, его глаза распахиваются, чтобы встретиться с кроваво-красными, погруженными в похоть так глубоко, что трудно сказать, где заканчивается его желание и начинается Дазай. Пальцы двигаются в такт движениям члена внутри него, и это слишком сильно, слишком внезапно, он движется к краю обрыва быстрее, чем может себе позволить, их глаза всё ещё сцеплены, кроваво-красные над синими, как кружащие хищники, ожидающие, когда другой сдастся первым. — Хаа… я не могу… — Он даже не уверен, что именно «не может», но давление, нарастающее в основании позвоночника, вот-вот сбросит его с края пропасти и приведет к забвению. — Скажи, что ты мой…Чуу-я~. — Хватка Дазая на нём безжалостна, не только пальцы вокруг его члена и член в его заднице, но и клеймо на его душе, горящее чёрным огнём, медленно пожирающим его тело и разум – порча, хуже, чем когда-либо может быть его Порча. — Т-твой… — Шепчет он, почти сломленный, потому что дерьмовый ублюдок, которым является Дазай, всегда получает то, что он, блядь, хочет. — Ммм. Я убью любого, кто попытается забрать тебя у меня~. — Это не должно вызывать у него всплеск адреналина и вожделения, это не должно быть чертовски греховным и горячим, когда Дазай говорит такие вещи. Это должно беспокоить, это должно звенеть в его голове предупреждающими колокольчиками, но всё, что он делает, это заставляет его чувствовать себя в безопасности. — Теперь… Dites mon nom, petite Chuuya. Dites-moi qui vous appartenez*. — Это его конец. Чуя сдаётся добровольно: его жизнь, его любовь, его сердце в руках Дазая. (П./п. Произнеси моё имя, маленький Чуя. Скажи мне, кому ты принадлежишь.) — Dazai Osamu… J'appartiens à Dazai Osamu* — Он кричит, когда его зрение затмевает белый, его член дёргается в крепкой хватке Дазая, изливая свой экстаз на его руку и на собственный живот, чувствуя, как Дазай следует за ним в его восхождении к вратам забвения. (П./п. Я принадлежу Дазаю Осаму.) *** Когда Дазай возвращается в комнату со свежей чашкой кофе, сердце Чуи почти выскакивает, когда он видит, как ублюдок прижимает к уху телефон, дружелюбно болтая с искрой в глазах, от которой разит неприятностями. Когда Дазай ставит дымящуюся кружку на тумбочку, красно-карие глаза встречаются с голубыми. Ублюдок подмигивает. — А-а-а, вот и вы, Анэ-сан. Рад слышать вас снова. — С этими словами ублюдок тычет телефоном в сторону Чуи, и тот взвизгивает и чуть не роняет его на пол в спешке, чтобы поймать маленькое устройство. Как много она слышала? Что он должен сказать? Как смотреть ей в глаза после этого? — Коё-ни, мне очень жаль… — начинает он, намереваясь извиниться, прежде чем его почти сразу прерывают. — Чуя-кун, судя по тому, что я слышала, вам обоим было весело. Хотя заставлять леди ждать — дурной тон, я думала, что воспитала тебя лучше. — Голос Коё-ни подобен гладкому элегантному шёлку, Чуя не может уловить ничего из её мыслей (и того, что ей удалось услышать) по лёгкой интонации. — Я-я сожалею, я не… Я… — Чуя всё меньше и меньше чувствует себя свирепым Руководителем Портовой мафии и всё больше провинившимся младшим братом. — В любом случае и ты, и Осаму-кун задолжали мне благодарность. — Теперь Чуя почти может представить острую улыбку, прорезающую красивые скульптурные черты, взгляд чистокровной убийцы, выросшей в мафии, в сочетании с безжалостным интеллектом, который обеспечил Коё-ни положение, которое она занимает сейчас. Она может быть красивой и утончённой, но Коё Озаки — лисица с когтями и зубами, одинаково обагрёнными кровью, как и у любого другого руководителя мафии. Он смиряется с тем, что без сомнения, Дазаю будет наплевать на то, что Коё-ни могла слышать и не слышать, но у Чуи неприятное чувство, что его ублюдочный бывший-но-не-бывший напарник будет втянут в схему, которую вынашивает Коё-ни, несмотря ни на что. — Что вы имеете в виду?