Шелест страниц.

       После побега из тюрьмы Азкабан. После того как я пошатался по Британии то псом, то бродягой. Меня наконец определили на постоянное место жительства. И как же, сука, блять, мне повезло.        Меня, Сириуса Блэка заперли в собственном доме на площади Гримо — 12. Ебанные шутники, — не иначе! Я даже не удивлюсь, если идею моего заключения именно в это место подал никто иной, как Нюнчик!        И поначалу все было почти идеально. По сути, мозг мне ебали только Кричер, домовой эльф Блэков, и моя благородная мамаша. И жилось припеваючи: в одного непростительное бросаешь, другой просто затыкаешь рот. Кроме как громко орать, портрет моей маменьки ничего сделать и не мог.        С наступлением летних каникул все окончательно пошло по пизде. Если терпеть редкие собрания в моем доме я еще мог, то семейка Уизли выжимала из меня все соки. Вечно бегающие, что-то бросающие, взрывающие и портящие младшенькие Уизли, просто не дающие мне покоя тогда, когда я их об этом прошу, не шли ни в какое сравнение со своей дорогой мамой. Молли Уизли была тем еще прочищателем мозга и ушных каналов. Думаю, что у ее детишек поэтому так пусто в головах. Да, именно. Что-что, а вытрахивать мозги эта женщина умеет не хуже, чем выбивать пыль из ковров.               Еще одним наказанием был Аластор «Грозный Глаз» Грюм. Этот Аврор не только вечно был чем-то недоволен, ворчал, но еще и придирался из-за мельчайшего пустяка.       Именно находясь в этом балагане я и понял, как мне не хватает адекватно мыслящих людей. У нас явно был ебанный недобор. Из тех, кто был мне хорошо знаком только: Римус и Тонкс. Римус Люпин — мой школьный друг, которого вечно нет дома. Видимо Орден настолько худ, что кроме Рима им некого посылать на работу. И Нимфадора Тонкс — дочь моей кузины Андромеды. Девочка веселая, чувствуется наша родная кровь, еще и метаморф по Магии. Жалко только, что на учебе постоянно, на Аврора учится. Дядина ГОРДОСТЬ растет. Я посмел закрыть глаза даже на то, что она за Грюмом хвостиком бегает.        В общем страдаю я в собственном доме не лучше, чем на каторге с дементорами. А директор все умалчивает, когда мой крестник, Гарри, приедет. Словно тайна какая-то. Словно он суеверный.        «Блять», — одним словом.        Отрадой для моих глаз и ушей, для моего наполовину выебанного мозга, стала юная сокурсница моего крестника. Гермиона Грейнджер собственной персоной прибыла в начале июля, и мир словно преобразился. Эта девчонка привнесла в мой дом то, чего я так долго жаждал, — тишину. И близнецы Фред и Джордж перестали башлять в удобное для них одних время. И последний сын Артура заткнулся и стал держаться тени, как только эта кудрявая малышка влетела в мой дом.        Она чуть не довела до сердечного приступа портрет моей мамаши, почти освободила Кричера. Я подоспел вовремя. Но угрозу в свой адрес этот дряхлый эльф почуял. Я был, собака, счастлив!       И эта мелочь единственная из живущих в этом проклятом доме не лезла в мою душу. И вообще тише воды, ниже травы сидела в нашей семейной библиотеке. Читала. И читала столько, что мне стало казаться, что ей для пропитания просто необходимо сидеть среди пылесборников двадцать четыре часа в сутки. И я не преувеличиваю. Я сам видел, как она спала в кресле, свернувшись в клубочек, поджав под себя ноги и облокотив кудрявую голову на спинку. И я, как джентльмен, пускай и прокуренный, и пропитый, перекладывал Гермиону Грейнджер на диван.        Но не все было так идеально… Мы ругались.        Ругались в библиотеке, за барьером, так, чтобы никто не знал. Она охотно и много высказывалась, употребляя не только умные фразы, но и привычные для меня ругательства. Оказывается, эта девчонка переживает за мою жизнь сильнее, чем все, кто бывают в этом доме. И доводы били по больному:        — Сдохните, Гарри без нормальных родственников останется. Дурсли его сожрут и даже косточки не выплюнут.        — Попади вы на портрет, мадам Вальбурга вас тут же придушит. И этого хватило за глаза, чтобы переубедить меня… Отговорить на неопределенное время. Алкоголь я отбросил, но курить не перестал.        Пробыв столько лет в социальном вакууме, там, где каждый заключенный был готов отплясывать чечетку перед охраной, я невольно потерял нить новостного повествования. Гермиона стала моим проводником в этот мир. В мир новостей, пускай и магловских. Но я столько узнал: музыка, футбол, хоккей. И я слушал, и слушал, и снова слушал.        И даже после приезда Гарри в Блэк-хаус, я приходил каждый вечер в библиотеку ради этого голоса, такого спокойно и мягкого. Он проникал в каждый закуток в моем мозгу. Гермиона была оксюмороном: ее ненавидел Снейп и хвалили Рим. Она была чем-то поистине уникальным.        Я так привык к ней за эти два месяца. Я привык к каждому жесту, взгляду, морщинке на молодом и вечно хмуром лице. К вспыльчивости и быстрой отходчивости. Особенно к ее аромату: затхлый запах старых страниц библиотечных книг, их шелест непроизвольно возникает в моем воображении каждый раз, когда я вдыхаю рядом с Гермионой. Чернила и цитрус, — так необычно и в то же время заманчиво.        Гермиона изменяла всем своим друзьям. Изменяла со мной, и вообще. Она так кардинально отличалась от Уизли или Гарри, от сладкой и порой приторной Джинни, которая при любом удобном случае тянулась к моему крестнику, и которая так сильно напоминала тех многих подруг, окружавших меня в молодые годы.        Гермиона была серьезной, строгой, влиятельной и внимательной. Меня поражало ее умение перетягивать на свою сторону Гарри, затыкать Рона и приостанавливать близнецов.       И каждый Мерлинов вечер я был счастлив услышать шелест страниц в собственной библиотеке. И я прекрасно понимал, что скоро это все закончится, что ребятам в школу, и мне сидеть в этом проклятом доме одному, радуясь появлению каких-то особо важных старперов с их не въебенно важными делишками.        Но я настроен ждать скорой нашей встречи. И может тогда, на зимних каникулах я наконец признаюсь ей и, в кои-то веки, себе, что она дорога мне не меньше, чем Гарри.

Отцовская ли это любовь?

Определенно, нет.

Братская?

Я в этом не уверен.

Может та самая, которая бывает в самых наивных детских сказках?

Да, блять, возможно это то, что я чувствую.

Но достоин ли я?

А мне ли решать: кто — достоин, а кто — нет?        Но я буду ждать нашей новой встречи, чтобы ты помогла старому бродячему псу разобраться в его душе.        До скорого, Гермиона Джин Грейнджер!        Маглорожденная, покорившая самое темное из блэковских сердец!