пропаганда любви

      Когда он выстанывает имя Такаши так, Мицуя начинает вспоминать с чего всё это началось.       Может это взяло начало когда он убедил друга перестать пиздить детей и научил его драться лишь ради защиты? Или когда чутка повзрослев они начали проводить все больше и больше времени вместе? А может когда на очередной посиделке вместе со «Свастонами» в небольшой кафешке, когда Мицуя улавливал на себе слишком долгие и слишком изучающие взгляды своего вице-капитана?       Такаши не знал точно, но казалось бы, как и в какой момент его жизни шутки перестали быть шутками? Такаши Мицуя — ответственный. Такаши Мицуя — серьёзный человек, хороший друг и заботливый парень. Такаши Мицуя — самая лучшая любовь Хаккая Шибы. Хаккай Шиба — чувственный. Хаккай Шиба — готов на всё ради близких. Хаккай Шиба — любовь.       В трёх предложениях они опишут друг-друга именно так. В трёх предложениях они подчеркнут лучшие качества друг-друга, расскажут о друг-друге, но в конце они оба обязательно впишут — не договариваясь между собой — одно слово. «Любовь» Несколько букв и много, слишком много эмоций, чувств, мыслей и счастья.       На темных простынях и в приглушенном свете Хаккай, по скромному мнению Такаши, выглядит чертовски горячо и также чертовски очаровательно. Для него в целом младший Шиба всегда и везде выглядит чудесно: будь то раннее утро, когда он спешит на пары, поздний вечер, когда он стоит перед раковиной и намыливает гору посуды или ночь, когда он, словно котёнок, обвивает тело Такаши и прижимаясь щекой к плечу, тихо сопит. — Такаши, — Шиба закатывает глаза, когда Мицуя наконец-то перестаёт мять бедра парнишки и смазав пальцы лубрикантом, начинает потихоньку вводить в него пальцы, — Ох, ты ж, блять!       Хаккай, по крайней мере на памяти у Мицуи, всегда очень смущался и краснел во время подготовки. Неважно, что чаще всего идею заняться любовью кидал именно он, неважно, что именно Хаккай дразнил Такаши всеми возможными и невозможными способами, это вовсе неважно. Особенно когда Такаши видит перед собой сжимающиеся бедра и слышит тяжелые вдохи, которые Шиба так отчаянно пытается подавить. — Хаккай, золотце, мы же с тобой договаривались, что ты больше не будешь подавлять эмоции, — Такаши нежно, но в темпе продолжает вбиваться пальцами в горячее нутро парня и чуть наклоняется вперёд, шепча прямо в ухо, обдувая его горячим воздухом: — И стоны в том числе. Нагло улыбается, Хаккай клянётся, он чувствует эту улыбку.       Губы скользят. Зубы чуть кусают мочку уха. Такаши продолжает шептать всякий бред и пошлость. Хаккай хнычет и готов спустить лишь от этих разговоров. — Я хочу, чтобы ты перестал закрываться. Хочу, чтоб моё солнышко показывало мне как ему хорошо, — Мицуя губами ведёт по щеке, целует в вспотевший висок и продолжает: — Боже, ты такой горячий и чудесный. Такой великолепный, такой хороший, — и без зазрения совести припадает к губам напротив.       Поцелуй кружит голову парням, сердце бьётся с такой нереальной скоростью, с какой они даже будучи подростками не гоняли по улицам Токио на своих байках.       Такаши осыпает шею и ключицы поцелуями, укусами, засосами. Кусает плечи и тут же одаривает их быстрыми поцелуями.       Хаккаю чертовски хорошо. Он хнычет, извиваясь под этими талантливыми руками, которые смогут и смастерить невообразимый и невероятной красоты костюм, и приготовить чудесный обед, который с любовью уложить Хаккаю в пластиковый контейнер, чтобы тот не голодал во время учебы, и как сейчас: так искусно трахать его пальцами одной руки, а другой считать ребра, пробегаясь по ним пальцами и крутить, мять между ними набухшие соски.       Руки у Такаши бледные, пальцы тонкие, а вены выпирающие и, черт возьми, Хаккай обожает их. Ластится к ним, когда Такаши запускает пятерню ему в волосы, когда намыливает ему волосы во время совместного похода в ванную, когда нежно вытирает слёзы с алых щек.       Поцелуи спускаются все ниже и ниже, Такаши продолжает ритмично растягивать его добавляя еще смазки, а сам начинает кусать внутреннюю часть бедер, максимально не замечая просьбы Хаккая прикоснуться к вставшему члену.       Хаккай стонет особенно громко, после слов Такаши. Хаккай не стесняется и это пиздецки заводит Мицую. Прогибается в пояснице, жмурит глаза, а в голове у Такаши лишь два определения: «искусство» и «блядство полнейшее».       К слову, выдержка и терпение у Мицуи ебейшие, но не когда рядом Хаккай. Хаккай, который смотрит на него затуманенным от похоти взглядом, который насаживается на его пальцы сам и который, блять, так охуенно стонет его имя, умоляя о большем. — Такаши, боже, — Хаккай пытается связать хоть одно предложение, но пока у тебя в голове одно, а с тобой рядом причина этих мыслей, говорить что-либо становится труднее в десятки раз.       Он нависает прям над ним и дыхание заканчивается у обоих. — Черт, пожалуйста, прошу тебя, — на издевательское «м? что такое?» со стороны Мицуи, тот продолжает, — Трахни меня, прошу. Умоляю, поцелуй меня и замени эти ебучие пальцы на свой член!       И кто такой Такаши, чтобы отказывать своему солнышку в таком желании? Терпение закончилось.       Пальцы вынимают и Хаккаю помогают перевернуться на живот, принимая коленно-локтевую.       Такаши раскатывает по члену средство контрацепции и нежно поглаживая округлые половинки, как бы предупреждая, аккуратно вводит свой член в растянутую дырочку.       Медленно проникая все глубже и глубже, Мицуя получает ответную реакцию в виде хныканья снизу, похабных, протяжных стонов. Значит все идет по плану и он попадает по простате. — Ох, черт… — выдыхает Такаши и Хаккай клянётся: это было слишком ахуенно.       Он останавливается, даёт время привыкнуть. Тяжело дышит прямиком в ухо, нашептывает комплименты и целует загривок. Чувствует, что Хаккай подаётся бедрами назад, насаживаясь и призывая к действиям. Мицуя умеет все, но не умеет отказывать ему.       Всего несколько мгновений и шлепки двух разгоряченных тел слышаться в тишине просторной комнаты. Руки сжимают темные простыни, дыхание прерывистое, в комнате до невозможности становится жарко. Хриплые стоны, еле слышный скрип кровати дополняет всю атмосферу.       Парень набирает темп, стоны становятся все громче и развратнее, слишком горячо.       Хватка на бледных бедрах ослабевает, показывая алые следы от пальцев и он чувствует какую-то пустоту. Чувствует пустоту ровно до тех пор, пока его не поднимают и валят на спину, вновь заставляя скулить и хныкать от наслаждения.       Такаши тяжело дышит и практически рычит ему в ухо, шепча самый пошлый бред, который действует на Шибу лучше любой наркотической дряни.       Хаккай хрипло стонет в шею Мицуи, хватаясь за плечи, как за спасательный круг, пока в него продолжают вдалбливаться с нереальной скоростью. Именно так, как он просил. — Да, Такаши, прошу, больше! Чертовски приятно. Слишком хорошо. Горячо, чувственно, именно так, как они это любят.       Член давит на простату под другим углом, даря нереальное наслаждение и Хаккай вскрикивает, тает от поцелуев и растекается лужицей, кончая первым.       Стенки ануса чуть сжимают Такаши, и он, спустя пару толков, кончает следом, наслаждаясь оргазмом и расслабленным лицом своего парня.       Хаккай откидывает голову назад, Такаши кладёт свою ему на плечо и они застывают в этом положении на пару минут — учатся заново дышать. — Это было… нереально… — Хаккай хрипло произносит фразу глядя в потолок, сглатывает и пытается прочистить горло, — Люблю тебя…       Такаши падает на кровать, попутно снимая средство защиты и выкидывая его в стоящий рядом с кроватью пакетик для мусора. Целует нежно-нежно, обнимает. — Я тоже тебя люблю, — говорит он с улыбкой прямо в поцелуй.       Совместный поход в теплый, расслабляющий тело душ, свежее постельное белье, махровые халаты и проветренная комната. Часы показывают позднюю ночь, звезды за окном сверкают ярче чем обычно. Тихие и размеренные посапывания. Комфорт и уют. Любовь.