белладонна сладковатая на вкус

где-то рядом с деревом лежало что-то массивное, будто одно целое, ещё не остывшее.

***

светлая длинная коса свисала с плеча, и, честно говоря, гоголь часто подумывал над тем, чтобы задушить ей себя. но, признаться, каждую ночь на протяжении последних трёх дней он глотал все таблетки, которые только можно было, надеясь умереть где-нибудь во сне. жаль, такого не случится. у гоголя была цель: убить самого близкого человека в мире. достоевский тогда приходил к нему и заставлял выблёвывать всю дрянь, что сожрал николай, а николай только сильнее привязывался и ненавидел его. — уходи, — цедил гоголь сквозь зубы, сидя у унитаза. — ты ведь рвотой захлебнёшься. фёдор сидел рядом, заплетая косу из пепельных волос, и понимал, что николаю чертовски стыдно за эту сцену. и знал, что такое повторится. в тот момент никто из них не строил из себя совсем иную личность, потому что в такие моменты лучше быть настоящим, хоть и настоящее — сугубо искусственное, собранное по кусочкам. такими были одеяла в доме фёдора: огромные нашивки в виде правильных четырёхугольников. гоголь всегда находил повод для шуток над ними, но как-то раз выдал, что они уютные. а достоевский удивился, — самая заветная эмоция фёдора, особенно для николая. он лишь хитро улыбнулся и понял: фёдора удивляет только правда. николая конкретно ебашило, и достоевский, уложив его спать, отправился осматривать ящики на вещества. — не беспокойся, наркотиков не найдёшь, — шепчет он, — я мешал все таблетки, что у меня есть. транквилизаторы тоже. — сколько? транков, имею ввиду. — две таблетки... — а пить-то надо половинку, — продолжил фёдор, зло смотря на гоголя. — я убью тебя, федя, когда-нибудь убью. и николай вырубился. фёдор грустно улыбнулся, прошептав тихое: «жду, коля». он глянул на потолок, вознося немую надежду на то, что гоголь проснётся. достоевского тоже тошнило и лихорадило. запах газа и гари мерещился до боли в носу и горле, хоть он и проверял счётчики. а ведь единственное, перед чем все равны — это несправедливая реальность . и чувство, будто фёдор ощущал все боли николая не покидало его. гнусная россия и гнусная нелюбовь. николай никогда не убивал раннее, хоть желание и было. он ненавидел своих родителей и одновременно осозновал, что мать не желала ему зла. избиения и домогательства — всё дела отчима. гоголь страшно бесился на мать, потому что на все просьбы поговорить с ним она отвечала: — коленька... я тебя люблю, ты мне очень дорог, но папа... он не будет ничего менять в себе. я сама выбрала его, сама вышла замуж, а... — я-то не выбирал, — сказал николай с улыбкой до ушей, — и он мне не папа, кстати. даже биологически, мам. как же он ненавидел это, аж руки дрожат. мировоззрение у него такое: а вдруг солнце — раскалённая луна; к чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный и законный конец каждого. в одну из ночей он в очередной раз собирался покончить с собой. сначала резанул по запястью канцелярским ножом, а потом истекая кровью рванул на кухню чтоб добить себя. взял нож и ему пришла гениальная (именно) мысль: убить отчима. глаза его сверкнули тогда опасно, николай пронзительно улыбнулся и напрвалися в комнату родителей, забыв о вспоротой руке. именно она его и остановила. в дверном проёме он грохнулся, выронив нож. дальше больница, плачущая хмурая мать и знакомство с фёдором. больница — грустное местечко для знакомств, особенно психиатрическая. зато какая крепкая дружба у них развязалась. гоголь чувствовал лютую агрессию. первый раз он сказал фёдору о том, что хочет его убить во время очередных посиделок у достоевского. он лежал на его коленях и тихо произнёс: — люблю тебя настолько, что ненавижу. федя, я хочу убить тебя. в ответ послышался смешок. николай вскочил и словно ошпаренный начал лепетать: — серьёзно, федя, я хочу освободиться. освободиться от этой клетки, созданной обществом, — он схватил его за плечи и безумно улыбнулся, — знаешь, птица, рождённая в клетке так и умирает в ней, даже не осозновая, что она была невольницей. мой отчим, моя мать, ты... я ненавижу отчима, люблю мать, лелею тебя. я уважаю тебя и ненавижу себя за это. что это? любовь? любовь рифмуется со словом кровь. будто... это одно целое. ты, кстати ассоциируешься у меня со словом кровь. он отвёл глаза от пронзительного взора достоевского. тот был спокоен, абсолютно. сказал лишь: — я тоже люблю тебя. поэтому убивай, если станет легче. гоголь уставился огромными глазами на него и громко засмеялся. любит? — отлично. кстати, пробовал холодный кофе когда-нибудь? я такой рецепт нашёл ебейший, хочешь? фёдор отреагировал так безмятежно и одновременно тяжко. он — человек, который вмещает в себе всё. он проявляет не только гнусную любовь, но и умеренную нелюбовь. его глаза выражали что-то, от чего хотелось увидеть много снов. он смотрел отнюдь не равнодушно, как говорили многие. в его взгляде играла некая льдинка, которая иногда оттаивала. в его глазах были эмоции, но они никогда не выражали чувств. когда фёдор рассказывал о том, за что его упекли в психушку, о его матери и родном отце он смотрел ровно, с нотками агрессии и грусти. чувства, чувства, чувства — их нет. и гоголь ещё сильнее начинал ненавидеть его. как же много таблеток сожрал николай. потом ещё выяснилось, что он запил всё это каким-то дешёвым шампанским со времён катархея. то, что коля выжил — удача. хотя после этого он решил съесть ещё больше. и так продолжалось миллионы раз. зато фёдор становился будто более открытым. гоголю хотелось выводить его на чистые эмоции и заставить хоть раз посмеяться от души. и это случилось. август, запах сирени и роза в стакане с водой. на столе стояло несколько фигурок с хатсуне мику и кагамине лен. гоголь сидел и пялил в стену. он больше не мог, он больше так не выдерживал. сегодня кое-что произойдёт. сегодня николай гоголь убьёт фёдора достоевского. гоголь позвал его в любимое местечко на холме. там стояло одинокое кривое дерево, под которым он часто сидел, когда сбегал из дома. фёдор пришёл под вечер в глупой шапке-ушанке. они долго разговаривали, пока николай не предложил попробовать брауни, которое приготовил сам. гоголь достал контейнер с десертом и бутылку с холодным кофе. подождал, пока фёдор съест один кусок, а потом приблизился так, что их носы чуть ли не касались друг друга и прошептал: — сегодня ты умрёшь, федя. достоевский раскрыл глаза и смерил его непринуждённо-удивлённым взглядом. смотрел всего секунду и резко засмеялся. его смех был искренним и обречённым, гоголь ликовал. подождав, пока фёдор успокоится, николай откусил кусок брауни, запив холодным кофе. сказал: — ты так и не попробовал тогда этот кофе. бля, пожалуйста, он очень вкусный. обыденная речь, обыденный разговор, обыденный вечер и обыденная смерть. гоголь приготовил брауни с белладонной. — мучительную смерть же ты выбрал, — шепчет фёдор. — может быть. ненавидишь меня? — я тебя не ненавижу. наоборот, спасибо, — он улыбнулся, тепло смотря на николая, — дай ещё брауни. гоголь подал контейнер, попутно засовывая в рот сомнительную сладость. фёдор запил всё кофе. николай посмотрел на тяжело дышащего достоевского и быстро чмокнул его в губы. достоевский посмотрел в ответ и снова мягко улыбнулся. в его глазах заиграло, о боже, одно какое-то чувство. непонятное, но чувство же! гоголь шепнул: — ненавижу тебя настолько, что люблю. поэтому умираю в клетке как птица, прознавшая о ней. — и так намного хуже, согласись? гоголь кивнул. становилось жарко, сердцебиение учащалось. фёдор несколько раз уже падал в обморок, еле-еле дыша. судороги пронзали тела, пульс нарушился, слизистые глаз постипенно синели. белобрысая макушка упала на плечо достоевского, а тот в свою очередь уронил голову на гоголя. пальцы сами переплелись. так получилось, что они мучались, разделяя боль. словно одно целое. а смерть любит повозиться, и они не исключение.