Оковы зимней летаргии

я протяну свою ладонь мы оба будем без колец по мне откроется огонь я — твой билет в один конец один конец Леденящий нутро воздух обжигает привыкшие к теплу щёки и нос, зимним коварством пробирается под испещрённую стразами водолазку и словно формально накинутое на плечи пальто. Бури Снежной поутру особенно белы и лукавы — препятствуют обзору лазурным шквалом, стелют по до блеска начищенным стёклам всполохами пара, вынуждая сильнее кутаться в длиннополые меха. Кружащиеся в бледно-бирюзовом блеске снежинки садятся на лицо, вырисовывают незамысловатые узоры и, завершая очередные пируэты, невообразимо медленно стынут грацией заснеженных грёз. Подошвы топчут снег уверенными шагами, вдоль продвигаются дрожащие очертания высоких теней — Панталоне хмурится и настороженно замирает, выпуская из вида взор на заброшенного вида строение. Выпуская пристанище тепла и мнимой тревоги — от возвышающегося за ним здания лишь веяло былым пафосом, оставленной без людского присмотра красотой и её забытым величием. А далее — уходящие вверх потрескавшиеся колонны: от некогда торжественного вида крыши осталось одно название и местами — напоминающие о прошедшей эпохе балки. Дворец давно обернулся безжалостной мечтой, стал единственным кровом для усопшей души прекрасной дамы... Очередное здание, очередное место встречи и её окончание. Вслед за остановившимся банкиром, продвигаясь вперёд и поправляя съехавшую маску одним движением руки, шёл третий предвестник.                   Изящество в простилающихся по чертам рассветных лучах — таких же сказочно неприкосновенных, прозрачных и чистых, как застывший на смоляных ресницах седой иней. Ветер стряхнул с ели несколько хвоинок, в наполненном упоительным ароматом воздухе закачались тяжёлые ветви деревьев. — Больше нет смысла здесь находиться, — без тени сомнения сообщает знакомый голос. — Воля Её Величества исполнена. Как и ожидалось — время вышло на новый уровень. Дотторе выходит, топча сырой снег подошвой ботинок, безбоязненно шагая и продвигаясь вперед, вдоль возвышающихся колонн и длинных беломраморных статуй. Он останавливается в считанных метрах от финансиста, впиваясь взглядом и обгладывая каждый миллиметр. Полуоткрытые губы выдыхают горячий пар, бледные щёки красит румянец, что на холоде горит ещё ярче. Панталоне поправляет кольцо на указательном пальце, потирает друг о друга вспотевшие ладони... Словно сам для себя что-то вспомнил. — А как по мне, так вмиг остановилось.. Не припомню, когда природа Снежной пребывала в таком умиротворении. — и совсем лёгким жестом он склоняет голову вправо, по-кошачьи блаженно оценивает черты чужого лица. — Дорогой коллега, не сочтите за наглость, но почему бы нам не прогуляться в этот прекрасный час? Гармония души — весьма специфичное наслаждение, а повод расслабиться появляется ещё реже, — Девятый обрывается на полуслове, и в алмазной глубине его глаз вспыхивает азартный блеск. Пустота и одновременно — всевидящая истина, негромкая краса речей, отражающаяся в блеске бесцветных стёкол. Встряхивая плечами, Панталоне ссыпает с себя белый иней. — Или Вы не любитель простых удовольствий, господин Иль Дотторе?                                           — интересуется вкрадчивым голосом,                                           интересуется, сбавляя тембр на полтона ниже, и доктора тут же завлекает игра. Уносит к руинам неба, где раскинулся лиловый гиацинт; Он улыбается с намёком на искренность в дрогнувших губах, подобно Панталоне прикрывает тяжёлые веки. И тот впервые ощущает схожесть без волны напряжения, ощущает свет солнца и почти вещественно — его сквозящий жар. Он сочится сквозь пальцы прикосновением, вестником жемчужной наготы под самой кожей. — Обожаю простые удовольствия, — игнорируя почти всё сказанное, заявляет третий предвестник. — Они — последнее прибежище натур более сложных. Ничуть неизменный пейзаж оттачивал остроумие, придавал красок воображению и фантазии. Несмиримая пурга и вьюга, искрящиеся меж белых шквалов локоны. Слепящие, словно облиты тусклым светом, едва касающиеся рельефа плеч и шеи. Тень изумления редко замирает в мимике, задумчивый карнеол алых глаз снова пленит Панталоне. Он выпрямляется, фальшиво-непонимающе пожимая плечами. — Тогда поспешим. Время — единственный ресурс, который я не принимаю в долг. И между шума ветвей, стынущих прудов и вялой дремоты застывает лазурь ушедшего дня. В холодной тишине дует слабый ветер, заметая следы спешащих куда-то мужчин. Заходя за горизонт омытым золотом, жёлтое солнце хоронит свой последний луч.