Рождественская история

Когда утомленный младшеклассниками я вошел в учительскую после трудового дня, я никак не ожидал такой подставы. В камине уютно танцевал огонь, распространяя тепло по комнате, мягкая мебель, появившаяся здесь недавно по просьбе престарелых Слизнорта и Стеббль, манила в плюшевые объятия, а на столе стоял пузатый зачарованный чайник с бесконечным чаем. После двух часов заунывного вещания МакГонагалл о том, что наши студенты – беспросветные тупицы, директор внезапно поделился своей безумной идеей: - А почему бы нам немного отвлечься от учебы и здорово повеселиться на Рождество. Давайте устроим школьный театр! Я не подавился чаем по чистой случайности: зубы склеились супер ириской Хагрида, от которой я снова не смог отказаться. - Я помню, что случилось в прошлый раз, когда директор вынес подобную идею на обсуждения, - беззаботно говорит Дамблдор, - я тогда был на шестом курсе. Мы так переволновались, что подожгли замок, но, я уверен, что такого больше не произойдет. Наши ученики – чрезвычайно ответственны… Чертова ириска никак не желала отлепляться, рот намертво заклеен, поэтому я не могу напомнить всем присутствующим, что не далее как две минуты назад все согласились с тем, что упомянутые ученики – остолопы. - Но кто же этим займется, Альбус? – спросила Мадам Трюк нервно. Перехватив мимолетный директорский взгляд в мою сторону, я делаю неимоверное усилие и расклеиваю-таки зубы. - Хогвартс всегда был школой с классическим строгим образованием, где основное время уделяется учебным предметам, а не театральным постановкам! Но, похоже, речь профессора по Защите от темных искусств окружающих волнует мало. Флитвик меланхолично жует лимонную дольку, предложенную Дамблдором в начале педсовета. Я очень хотел бы, наконец, пододвинуть к нему огромное блюдо со сладостями, но он каждый раз уверяет, что эта долька – последняя. А в следующую секунду, извиняясь, тянется к блюду через меня со странным покрякиванием, чтобы достать лакомство. Мадам Трюк, нервно теребит в руках фиолетовый платок. Ей постоянно хочется куда-то бежать и что-то делать, сидеть спокойно на месте она не умеет. Должно быть, послевоенный синдром. Это непомерно раздражает. МакГонагалл, как всегда на педсоветах, сидит, вытянувшись в струнку и превратившись в слух. Ни дать ни взять – Гермиона Грейджер. Стебль со Слизнортом о чем-то тихонько перешептываются в темном углу. В последние полгода нам всем кажется, что у них роман. Потом я замечаю, что Помона быстро передаёт зельевару склянку с чем-то извивающимся внутри. В ответ он кивает и блестит лысиной. Ну да, листья антенницы стоят нынче дорого на черном рынке. Возле меня сидит чокнутая Трелони. После войны у неё стало еще больше шалей. Она буквально с головы до ног укутана шалями, одни очки торчат, отчего глаза кажутся совиными. Трелони громко ахает на любую неприятную новость, вроде аттестата Гойла, которого не может быть вообще, и противно хихикает всякий раз, когда говорят о чем-нибудь хорошем. Оказавшись между ней и жующим Флитвиком, я чувствую себя как в аду. Но передвинуться некуда. Позади меня расселся тучный Хагрид в необъятной шубе, а возле дальней стены кучей свалены на пол карнавальные костюмы. К ним подходить я точно не собираюсь. - Дети устали, Северус, - потусторонним голосом заверяет меня Дамблдор и загадочно блестит очками-половинками, - в наши непростые времена, когда все кругом отходят от военных действий, нам не помешала бы частичка радости и света. А самое прекрасное время в году – Рождество. Когда как не на Рождество веселиться и надеяться на лучшее? - Дети, - саркастично хмыкаю я, - какие дети? Седьмой курс воевал в полном составе и может рассказать такое, от чего у многих взрослых волосы дыбом встанут. Они все уже совершеннолетние. Я бы на вашем месте не праздники им устраивал, а следил, как бы они детишек нам тут не наделали. А то к маю в больничном крыле нужно будет открывать родовую палату. Трелони громко ахает и чуть не давится шалью. - Ты преувеличиваешь, Северус, - беспечно произносит Дамблдор. - То, что я вчера наткнулся на голых Малфоя и Грейнджер в наградной комнате, конечно, большое преувеличение. Они переплелись так, что я поначалу не понял, где кто. Да прекратите же издавать такие звуки, Сивилла! Трелони обиженно сопит в шаль. - Праздник нужен, Северус, - строго говорит МакГонагалл, поерзав на стуле. Жаль. Я надеялся найти в её лице союзника в отмене этого безобразия. – Профессор Дамблдор прав. Нам всем не помешает немного расслабиться. - Интересное дело, - возмущаюсь я, - все будут расслабляться, а мне прикажете последние учебные дни семестра посвятить бесконечным репетициям? И кому это пришло в голову поручать мероприятие мне? У нас других преподавателей нет? У меня профильный предмет, прикажете отменять контрольные, эссе и зимние экзамены? - Я весь август и сентябрь принимала в школу новичков. На меня не смотрите. – Сказала МакГонагалл. - У меня Квиддич. - На мне был осенний праздник растений. - В нём участвовали только когтевранцы. - Ну и что? Мы готовились к нему целый месяц! - Я это… не знаю, что ставить…на этой… на сцене… - Я два раза в неделю занимаюсь в дуэльном клубе. - А у меня кружок – «Юный зельевар». Все смотрят на Трелони, но она как раз в это время плетет из пышных кистей шали косички и напевает что-то беззаботное себе под нос. Взгляды вновь обращаются ко мне. - Похоже, только ты здесь не ответственен за воспитательную работу, Северус. Так что, рождественский спектакль за тобой. – Жизнерадостно подытоживает Дамблдор и кидает в рот лимонную дольку. «Что б ты подавился», - мрачно думаю я. - Осталось две недели. Что вообще можно отрепетировать и поставить за такое время? - Обратись к классике, мой мальчик...

***

- Ромео, как мне жаль, что ты Ромео! Отринь отца да имя измени, А если нет, меня женою сделай, Чтоб Капулетти больше мне не быть… Милисента завывает басом с импровизированного балкона так, словно призывает стадо слонов на смертный бой. Трелони на соседнем стуле, мечтательно опирается локтями о стол и слушает эти жуткие трубные звуки в самозабвенном восхищении. Я же мечтаю только о том, чтобы убежать в свой кабинет, на Луну, в другую галактику, лишь бы больше не находиться здесь. По распоряжению директора об отборочном этапе на рождественскую постановку было объявлено на следующий день, и все мои вечера теперь изобиловали монологами и декламациями. Трелони, вынырнув из ванильного состояния, изъявила жаркое желание участвовать в пробах в качестве жюри, и ей никто не стал отказывать. Кроме меня, но моё мнение теперь учитывалось все меньше, к моему недоумению. Желающих прийти на отборочный этап оказалось столько, что их пришлось разделить на несколько групп по десять человек, и пробы растянулись на несколько дней. Семь вечеров подряд я слушал философские размышления на тему «Быть или не быть?», бесконечные монологи короля Лира. Передо мной прошли целые толпы Джульетт и Офелий, и уже на первый день я осознал, что ставить придется «Ромео и Джульетту», потому что большинство жаждало увидеть с Хогвартской сцены именно эту трагедию. На роль Джульетты пришла толпа народу. Девушки толкались и ругались под дверью аудитории Защиты от Темных Искусств, как в последний раз. Злой, словно тысяча мантикор, я разогнал малышню, пришедшую потаращиться, а остальным пригрозил, что если базар не прекратится, нашлю на них «проклятие Крикливости», которое заставляет громогласно посвящать окружающих в тонкости своих интимных желаний. Рты сразу захлопнулись. После девятой недоджульетты мне показалось, что я схожу с ума, а после пятнадцатой возникло пылкое желание убивать. Трелони подливала масла в огонь: - Северус! Какая у нас талантливая молодежь! Ты только посмотри, я теряюсь, кому отдать предпочтение? А у нас может быть несколько Джульетт? Я выбрала пятерых… - Ромео – не турецкий султан, Сивилла, и не может держать гарем. – Цежу сквозь зубы. Я даже в глубине души не догадываюсь, за что меня так наказывает Дамблдор, готов покаяться во всех грехах с момента моего рождения, только бы не участвовать в этом мракобесии. Даже удивительно, что столько народу знают и читают Шекспира. Ходили слухи, что Уильям – один из немногих выдающихся маглов, кто был посвящен в тайны волшебной жизни и посещал Хогвартс. Но никаких подтверждающих документов тому не было, поэтому никому доподлинно неизвестно, правда это или нет. На роль Меркуцио утвердили Симуса Финнигана, отцом Джульетты стал Дин Томас, её матерью – Пенси Паркинсон. Самой Джульеттой сделали Полумну Лавгуд, она немного путала слова, но обещала всё выучить за неделю. А Тибальдом стал Драко Малфой. Этому я был удивлён, потому что парень носил траур по погибшим родителям и попутно учился управлять огромным имением и наследством, которое свалилось на него после их гибели в войне. Хотя, судя по тому, как они переплетались с Грейнджер по углам, горечь утраты молодого Малфоя терзала уже не так сильно. Роль Ромео повисла в воздухе. Парни в отличии от девушек не спешили окунуться в это сомнительное удовольствие, но внезапно на неё запретендовал сам Герой всея Британии. День уже клонился к вечеру, и за окном швырялась снежными комьями метель. Я совершенно осоловелый от рифм и витиеватых шекспировских изречений, уже вознёс молитву Мерлину, что все это, наконец, закончилось, но тут открылась дверь, и в аудиторию вошёл Гарри Поттер. Я мгновенно напрягся, а потом мгновенно же и выругал себя за это. Напряжение, которое с каждым днем все усиливалось между нами, я не мог игнорировать. Не позволяло одно маленькое обстоятельство… Мальчишке перевалило за восемнадцать, а выглядел он на десять лет старше. Виски побелила седина, на молодом смуглом лице – глаза, знающие горести войны. В них постоянное выражение тщательно скрываемой печали. Оно появилось там после Битвы за Хогвартс, когда погибло столько друзей, союзников, знакомых. Он изменился. Резко и скоропостижно умерло его детство, умерло в тот момент, как бездыханное тело Волан-де-Морта упало на холодный пол Большого Зала в последней битве. Или ещё раньше. Когда он узнал, что человек, которого считал самым могущественным своим наставником растил его, словно свинью на убой… Он стал немногословным, задумчивым, более старательным в учебе. Его не было видно во дворе вместе с другими студентами, которые даже после войны продолжали страдать фигней. Он ни разу не был замечен в романтических отношениях с кем-то, как многие выжившие его однокурсники, которые так обрадовались жизни, что Дамблдору пришлось им напомнить, что здесь – школа, а не дворец бракосочетания. Хотя, последнему факту находилось более правдоподобное объяснение. И мне ли не знать, какое… НО ВСПОМИНАТЬ Я ОБ ЭТОМ НЕ СТАНУ! Черная гриффиндорская мантия с бордовым подкладом небрежно висит на плечах, под ней – обычная маггловская рубашка и серые брюки. Галстука нет. Волосы, отросшие уже ниже плеч, так же небрежно стянуты в хвост. - Добрый вечер, профессор Трелони, профессор Снейп… Щурюсь, всем выражением лица старательно даю понять, что ему не рады, принимаю обычный неприступный вид, но бровь мальчишки нагло приподнимается. Приподнимается слегка, ровно настолько, что замечаю это лишь я. Он чиркает по мне взглядом, и мне чудится насмешка в его лице. - Что вам нужно, Поттер? – мой голос звучит строго, будто он уже в чем-то провинился. - Я пришел на пробы в школьную пьесу, сэр, - говорит он безупречно вежливо. Эта вежливая интонация мягка и невинна настолько, что, мне кажется, он постоянно издевается. На уроках, на трапезах в Большом Зале, везде и всюду, где нам приходится встречаться, он обращается ко мне с этой гадкой интонацией в голосе. И что бесит особенно: я не могу за неё снять баллы с гриффиндора! - Пробы окончены, Поттер, вы опоздали, - говорю холодно. Собираю листы с пометками со стола и поднимаюсь, чтобы пройти мимо него в своей лучшей манере, но тут вижу легкую улыбку на его лице. Выглядит она странно, учитывая, что глаза - зеленые изумруды - мрачны. - Но Северус… «Мерлин, только не это…» - Мы ведь никого так и не нашли на роль Ромео, - Трелони как обычно мерзнет и улыбается непонятно чему, - почему бы не выслушать мистера Поттера? Проходите, мой милый мальчик! Какой отрывок будете читать? - Сивилла, я очень устал, если вам угодно, вы можете выслушать мистера Поттера сами. Я полностью вам доверяю. - Но разве профессор Дамблдор не поручил постановку вам, профессор? Сначала я подумал, что ослышался. - Что, простите? - Пьеса, профессор Снейп. – Ясный, абсолютно спокойный молодой голос, - Вы ведь целиком и полностью ответственны за то, какого качества будет постановка. При всем уважении, я бы не хотел выучить огромный текст, а потом внезапно узнать, что не подхожу, потому как решающее слово в любом случае за вами. Не могли бы вы, если вас не затруднит, уделить мне лишь минуту вашего времени. Всего минуту. Выдыхаю, потому что, оказывается был настолько поражен его возражением, что забыл это сделать. Набираю воздуху в грудь и тут же давлюсь им, потому что вдруг осознаю, каким взглядом смотрит на меня мальчишка. Он всего раз обводит меня глазами с ног до головы, опустив длинные ресницы, но я совершенно четко понимаю, о чем он думает в эту секунду. - Северус, мистер Поттер прав. – Мне хочется убить Трелони. Задушить её вот этой верхней оранжевой шалью, что лежит на её плечах. - Хорошо. Минута ваша пошла, Поттер. Решаю, что проще согласиться, иначе все это может затянуться. Поттер читает стихи хорошо. С прискорбием понимаю, что план под название «Не видеться с Поттером чаще необходимого», составленный в начале учебного года, катится в тартарары. Никогда бы не подумал, что ему подвластно искусство декламации. Шекспировские строки выходят из его уст легко, свободно и естественно, будто он только что их сочинил. Поттер читает вдохновенно, с особым чувством. Трелони рядом утирает набежавшие слёзы, я сижу мрачнее тучи. - Это было великолепно, мой мальчик! – восклицает Трелони в конце монолога, всплеснув руками, - У вас талант, определённо талант! Правда, Северус? Держу паузу, в которой Поттер бросает на меня прямой взгляд, и произношу: - Роль ваша. После чего поднимаюсь с места. В спину летит: - Благодарю, профессор. Не оборачиваясь, иду к выходу. И мне плевать, что это смахивает на бегство: я очень устал. И в особенности от Поттера, который восемь месяцев служит мне напоминанием об ошибке, которую я совершил.

***

Постановка пьесы в школе чародейства и волшебства – идея не из лучших. Об этом я подозревал с самого начала, но сейчас убедился окончательно. Время шло, я злился и нервничал, репетиции на первых парах сбросил на Трелони. Она развлекалась с горе-актерами неделю, учила слова, что-то там репетировала. Я любезно предоставил аудиторию Защиты для этого действа и сбежал в подземелья, в смежные комнаты с зельеварческой лабораторией. Там находится заброшенный кабинет со всяким хламом. Темный и сырой, как раз в моем духе. Восьмой курс «послевоенников» - так в Хогвартсе называли тех, кто прошел войну с Волан-де-Мортом будучи еще в школе – совсем расслабился. Участников вечно выдергивали с уроков, а остальные постоянно опаздывали, желая поглазеть. За неделю до предполагаемого события на выпускников все махнули рукой: пока первая половина курса учила слова и репетировала, вторая на них отвлекалась. Я многозначительно отмалчивался, делая вид, что это вовсе не мне готовить этих актеров погорелого театра к ЖАБА по Защите от Темных Искусств. Весть о том, что в школе будет поставлена бессмертная трагедия Шекспира разнеслась по замку со скоростью света и произвела небывалый фурор. Пожалуй, Дамблдор был прав, детям требовалась разрядка. Но все оказалось не так просто, как я ожидал. Это только с виду кажется, что показать спектакль на сцене – пустяк, на самом деле, я чуть не поседел за две недели. Оказалось, что для школьной постановки недостаточно просто выучить с учениками-актерами слова и отрепетировать сцены. Была еще массовка, с которой я понятия не имел, что делать, осветители и работники сцены, те, кто занимался костюмами и декорациями. И всех надо было контролировать, проверять, на всех орать и ругаться. Мне начало казаться, что этот кошмар не закончится никогда. Апогей всего этого безобразия настал тогда, когда к нам пожелал присоединиться хор Флитвика, который патетически завывал при каждом удобном случае из-за кулис. Каждый вечер я входил в свои апартаменты и падал на кровать в позу «звездочки». Ко мне то и дело приставали с вопросами. - Профессор, когда следующая репетиция? - Профессор, где взять картон для декорации балкона? - Профессор, куда ставить искусственное дерево? - Коллега, а не расширить ли нам партитуру хора? - Профессор, как вы считаете, достаточно ли патетично будет, если Тибальт умрет не сразу, а сначала отползёт в левую кулису? Когда за три дня до премьеры Лаванда Браун подралась с Миллисентой Булстроуд из-за куска розового шифона для платья Джульетты, я чуть не убил обеих. - Северус, мой мальчик, вы бледны и часто пропускаете обеды в последнее время, - озабоченно высказался как-то Дамблдор. Я поднял взгляд от стейка, который я нещадно резал в тарелке, и попытался убрать со своего лица матное выражение. - Вы серьезно, Альбус? Вчера я три часа пытался вникнуть в выкройки средневековых платьев и примирить между собой Гриффиндор и Слизерин. Весь Гриффиндор в лице Лаванды Браун хочет, чтобы Джульетта была в розовом, а Слизерин во главе с мисс Боулстройд – в белом! Это уже межфакультетская вражда! Массовка разбежалась, хор и балетная группа тоже чуть не подрались из-за того, кто будет сопровождать и усиливать театральный эффект в сцене гибели Джульетты. Вчера Долгопупс споткнулся о Малфоя, репетировавшего гибель Тибальда, и упал на декорацию балкона. Пять когтевранцев создавали её по маггловской технологии целую неделю! Это был их проект по маггловедению. Я теперь Долгопупса сопровождаю везде, чтобы ему голову не оторвали. Лавгуд вечно пытается в свои монологи вставить рассуждения о морщеногих кизляках, а в отделе осветителей вчера фейерверком спалило только что сшитое многострадальное платье. Теперь у Джульетты нет ни розового, ни белого… Останавливаю свои излияния только осознав, что за учительским столом повисла тишина. Все отвлеклись от ужина и внимательно меня слушают, пряча улыбки. Последнее повергло меня в гнев. - Вам это кажется забавным? Моему шипению может позавидовать гремучая змея. Дамблдор поправляет усы, которые подозрительно трепещут, и иронично добавляет: - Что ж, я вижу, вы вовлечены в процесс…

***

- За мной, друзья, заговорю я с ними. — Синьоры, добрый день! Мне очень надо Сказать словечко одному из вас. Малфой в недошитом однобоком наряде стоит посреди сцены и кривляется. Сцену возвели в Большом зале за пару минут магией на помосте, где находится учительский стол. В зале наград оборудовали гримерную, и я уже несколько раз восстанавливал там разбитые кубки. - Как, словечко одному из нас – и только? Прибавьте к словечку еще что-нибудь. Ну, хотя бы удар. Симус Финниган выскакивает вперед, словно кузнечик. Я морщусь. - Я всегда готов это сделать, синьор, если вы подадите мне повод. - Неужели вам трудно самому найти повод? - Меркуцио, ты поёшь в один голос с Ромео! - Пою в один голос? Что это значит? Ты из нас хочешь сделать странствующих музыкантов? Берегись, можешь услышать очень нестройные звуки. Вот мой смычок. Он тебя заставит поплясать. Чёрт побери! Пою в один голос! - Не тычь в меня палкой, Финниган, я же не индюшка! – возмущается Малфой, - У меня уже синяк в этом месте, неужели нельзя полегче? В разговор вклинивается Долгопупс. У него в руках тоже муляж шпаги. - Мы разговор на улице ведём. Не лучше ль нам отсюда удалиться И разобрать обиды хладнокровно Иль разойтись? Тут все на нас глазеют. Повисает пауза. - Затем глаза даны… - вопит Трелони из-за кулис на всю округу. - Затем глаза даны им: пусть глазеют. Отсюда я ни для кого не сдвинусь. – Повторяет Финниган. Малфой закатывает глаза, а я думаю, что к концу репетиции эти двое подерутся. Из левой кулисы выходит Поттер, тоже со шпагой, и тоже в недошитом странном одеянии. За ним с булавками в зубах несется Парвати Патил и на ходу подкалывает красный плащ. - Ромео, ненависть моя к тебе Другого слова не найдёт: ты подлый! - Малфой, не плюйся, может тебе вставную челюсть подарить? – шипит Патил у ног Поттера. - Но у меня, Тибальт, причина есть Любить тебя; она тебе прощает Всю ярость гневных слов. Я не подлец. Прощай! Я вижу, ты меня не знаешь. - Заявляет гордо Поттер, и, забыв, что за ним всюду ползает Парвати, резко разворачивается, запутывается в длинном неподшитом плаще и валится на декорацию балкона. «Балкон», натужно крякнув напоследок, разламывается ровно там, где его уже клеили после падения Долгопупса. Хор патетично и весьма в тему репетирует за кулисами: - Нет поооовести печааааальнее на свеееете… "Чем повесть о балконе на паркете..." - скептически довершаю я мысленно. Потом за мгновение обстановка меняется, и я сам не замечаю, как уже откачиваю подавившуюся булавкой Парвати Патил. - Чума на оба ваши дома! – орет не вышедший из образа Финниган. - Я пропал! - Что ж, господа, - говорю я сардонически, обводя взглядом безобразие, - если завтра все выйдет так, как задумано – это будет чудо. Но, поскольку мы с вами волшебники и не верим в чудеса – это фиаско… Умерший в конвульсиях Меркуцио смущенно поднимается с пола. Поттер на четвереньках пытается выбраться из собственного плаща, Парвати кашляет. Жирную точку ставит искусственное дерево, которое с грохотом обрушивается из-за кулис на сцену. Я прикрываю глаза, чтобы слегка успокоиться. Тишина висит такая, что даже не слышно разглагольствований Лавгуд. Кажется, все осознали приближающийся звездец и озаботились вечным вопросом: что делать?! - Всем спасибо за работу, - ровно говорю я, - выступать мы завтра не будем, не думаю, что всему Хогвартсу хочется вместо Шекспировской бессмертной пьесы увидеть "это". Все свободны. Поднимаюсь с кресла, чтобы с легким сердцем и тайным злорадством покинуть Большой зал. Я сделал все, что мог, это изначально была отвратительная идея и всего этого можно было ожидать. Четырьмя часами позже, ближе к десяти вечера в дверь моего кабинета слышится решительный стук. Открываю и вижу на пороге Поттера. - Добрый вечер, профессор Снейп. – Снова эта вежливая до зубного скрежета интонация. - Поттер. Зачем на этот раз пожаловали? Он слегка приподнимает уголки губ. - Можно войти? - Нет. В прошлый раз ваш вечерний визит закончился плохо. – Едко отвечаю я. Уголки поднимаются чуть выше. - Разве? – легко осведомляется он, - а мне казалось, вы остались довольны… моим визитом… - Говорите тише, - досадливо морщусь и делаю шаг в сторону. Только сплетен от слизеринцев мне не хватало. Он проходит в кабинет и останавливается ровно у той парты, где остановился тогда. Меня поражает мимолетное воспоминание срывающегося дыхания и запрокинутой черноволосой головы. Руки мои почти ощущают его кожу, на которой мои пальцы оставляли бледно-розовые полосы, и его голос… каким голосом он тогда произносил моё имя… - Вижу, память вам не изменяет. Вздрогнув, перевожу взгляд на его лицо. На нём насмешливое выражение, но насмешка не ехидная, а добрая и мягкая. Тут же выбрасываю лишнее из головы. - Так зачем вы пришли, мистер Поттер? Однако, он не спешит менять тему. Развернувшись спиной к парте и облокотившись на неё бедром, он складывает руки на груди и чуть наклоняет голову. - Почему вы так упорно меня избегаете? Боитесь огласки? Что я стану вас шантажировать? - Вы? Меня? – приподнимаю брови, он улыбается. - Тогда почему? - Не знаю, что вы напридумывали, Поттер. – Отрезаю, - я вас не избегаю. - Разве? - Абсолютно. - То есть мне показалось, что вы едва не подавились за ужином в тот день, когда я впервые прибыл в Хогвартс после… решающей битвы. Молчу, мрачно вглядываясь в него. Не могу понять, с какой целью он здесь, с какой целью завел этот разговор. Взгляд у Поттера пронизывающий. Я даже задумываюсь, не овладел ли мальчишка окклюменцией. - Поттер, это была минутная слабость, ошибка, случайность, понимаете? – устало говорю, - вы были пьяны, на грани отчаяния. Вы узнали, что являетесь крестражем Волан-де-Морта и не могли смириться с вестью о собственной скоропостижной смерти. Вы появились у меня на пороге в полпятого утра, пьяный в ноль, кидались обвинениями, потом просили прощения, а потом рыдали и, наконец, поцеловали меня. Мы были не в себе. Мы оба. Он молчит некоторое время. Насмешливо-игривое выражение ушло из его глаз, осталось только легкое любопытство. - Если вы пришли поговорить о случившемся, хорошо, давайте поговорим. Я полностью признаю свою вину. Я повел себя… неправильно, и вы в праве меня обвинять. - Я не думал вас обвинять, - говорит Поттер, задумчиво, - в той ситуации, в которой оказались мы восемь месяцев назад… я не знаю, кто мог бы сохранить мне тогда разум, кроме вас. Дамблдор был при смерти, рассказал мне о крестражах, о том, что я должен добровольно принести себя в жертву. Вы были в огромной опасности из-за того, что раскрыли себя как шпиона Волдеморта, и вокруг нас враги. – Он сделал небольшую паузу, вглядываясь в моё лицо. Я не смог понять, о чем он думает, - на пороге смерти люди совершают странные поступки. Но тогда мне не показалось это странным. Тогда я почувствовал что-то… настоящее… - Поттер. Я говорю это таким безапелляционным тоном, что он мгновенно замолкает. Я уже вижу, как мальчишка завел себя в дебри разрушительных и опасных мечтаний. - Вам требовалась помощь. В том состоянии, в котором находились вы, нельзя было остаться в своём уме. Только поэтому. Стараюсь говорить весомо, как можно серьезнее. Вижу, как меняется его пылающее лицо. - Допустим – выговаривает он медленно, - но вам-то это зачем надо было, лично вам? Вы меня ненавидели, и вдруг на вашем пороге появляется неадекватный пьяный парень, и вы тут же бросаетесь его спасать? - Я очень устал от вас, Поттер, что вы хотите услышать? – начинаю раздражаться. - Правду. Хотите услышать, как вижу её я? - А хотите, я предположу ваше видение этой самой правды? – резко и яростно перебиваю его на полуслове, - на фоне первого секса, да еще такого бурного и внезапного, вы не менее внезапно придумали себе душещипательную историю, как немолодой, некрасивый профессор, с дурным характером мог увлечься вами. Почему? А просто так что ли он спасал вам жизнь все эти годы, значит там было нечто… И теперь вы лелеете эту безумную мысль день ото дня, придумывая себе собственные чувства. А на деле, Поттер, мне стало жаль вас. Просто жаль. Да, я ошибся, позволив себе лишнего, и за это прошу прощения. И никаких чувств я к вам не испытываю. Хотите, наложу забвение, и все это, наконец, закончится? Поттер выслушивает тираду, не моргнув глазом, потом в два шага сокращает расстояние между нами и целует меня. Целует нежно и трепетно, зарывается пальцами в мои волосы, вызывая бесконтрольные мурашки. Тело тут же откликается на нежданную ласку, наполняется теплом и негой. Я перехватываю его руки, прекращая поцелуй, и вижу огромные, тёмные зеленые глаза. Они заполняют все пространство вокруг, потом Гарри, пользуясь секундной заминкой, выворачивает руку из захвата и кладёт её на мой пах. - Да вы лжец, профессор, - говорит он, обдавая меня жарким дыханием. И тут я отталкиваю его, грубо и резко. Поттер делает два неверных шага назад, врезается бедром в парту. Потом восстанавливает равновесие, потирая ударенный локоть. - Вы забываетесь, Поттер, - проговариваю ледяным тоном, - уходите. Раскрасневшееся лицо мальчишки слегка разочаровано, но он не спорит. Разворачивается, и в дверях произносит: - Можете не волноваться на счет постановки, профессор Снейп, завтра все будет.

***

Можно с уверенностью сказать, что Поттер слов на ветер не бросает, но то, как он справился с поставленной мне задачей, заставляет меня слегка завидовать. Теперь, когда мы все выяснили, дышать мне становится легче, но вместе с тем пришла какая-то иррациональная тревога, зудящая и раздражающая, как после неверно принятого решения. Явившись с утра в Большой зал, я с удивлением вижу преобразившуюся сцену. Появился зачарованный занавес, который парил сам по себе и слегка мерцал таинственным голубоватым светом. Все декорации были закончены, даже дважды заклеенный балкон занял своё место в углу сцены. Прямо в сердце магической сцены раскинулась настоящая улица средневековой Вероны с домом Капулетти с одной стороны и Монтеки – с другой. Поттер каким-то чудом наладил работу «швейного цеха», и на Лавгуд красовалось белое платье с розовыми пышными рукавами из легчайшего воздушного материала. Булстроуд и Браун вместе зачаровывали подол, чтобы он светился и мерцал. - Невероятно, правда? Ко мне подходит сонная Трелони. Очки слегка набок, одна половина лица помята, но сияет, как начищенный прорицательный шар. - Детки трудились всю ночь. Репетировали. Дамблдор спускался посмотреть, что происходит, я сказала, что идут последние приготовления. - Вы не ложились, Сивилла? Она гордо улыбнулась. - Нет! Я следила за порядком! И даю отчёт: все в порядке. Перевожу взгляд на Поттера, который руководит установкой декораций. Он оборачивается, склоняет голову в знак приветствия, и вновь уходит в работу. Ближе к вечеру зал одевается в Рождественские тона. В нишах вместо рыцарских доспехов стоят пушистые ели, украшенные хрустальными шарами, с потолка сыплет теплый снег и тает прямо над головами собравшихся. Факультетские столы исчезли, вместо них возникли ровные ряды бархатных кресел. Сцена скрыта мерцающим занавесом, на котором тут и там вспыхивают звездочки. - Волнуетесь, Северус? – спрашивает Дамблдор, усевшись рядом. Вместо привычной шляпы волшебника на его голове мушкетерская шляпа с огромным пером. - Ну что за ерунда, Альбус… - говорю, пряча слегка подрагивающие пальцы. Учитывая, что вчерашняя генеральная репетиция прошла хуже некуда, я даже примерно не представляю, что там напридумывал Поттер. Пожалуй, есть повод для волнения. Свечи в зале погасли, малышня на задних рядах притихла, и занавес открылся, явив взору Отца Лоренцо, (Захарию Смита) патетически объявившего: - Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте! Спектакль начинается. Я диву даюсь, насколько все гладко и слажено, будто мы репетировали с сентября. Актеры несколько раз забывают слова, но тут им на помощь приходит Трелони. Поттер с мастерством, какого я не мог и предположить в нём, играет влюблённого Ромео. Сцена на балконе - выше всяких похвал. Лавгуд успешно делает вид, что ей совсем не страшно стоять на шаткой конструкции: я-то знаю, что весь расписной и красочный балкон – картонный, а за ним – стремянка. Малфой успешно заколол бутафорской шпагой Финнигана, который с пафосом умирал в течение нескольких минут. Лавгуд весьма натурально поплакала, когда Поттер убил её «брата». И вот на сцене – полутьма, декорация склепа Капулетти, в которой слишком очевидно дышит Лавгуд. Из темноты медленно появляется Поттер. - Пред смертью на иных находит смех… Все шепотки мгновенно стихают. А я внезапно вспоминаю, как Поттер смеялся сквозь слезы у меня на руках… …Свидетели зовут веселье это Прощальными зарницами. Теперь Проверю я, зарницы ль эти вспышки. Любовь моя! Конец? Хоть ты прогнал меня и все ж не справился со мной! Меня не победить: знамя любви Горит в губах моих и на щеках, И смерти бледный стяг - не поднят. Благодаря тебе, обманулась смерть! Я здесь оставлю Свою неумирающую суть Свою любовь, рядом с тобою, навсегда. И голову склоню, и сердце, Хоть отвергнуты души мои порывы, И в резкие слова обёрнута любовь, Она живет, бессмертная и яркая, как пламя. И ничему её не загасить. Не страшен мне твой гнев и нрав, И гордых плеч не страшен разворот. Я знаю, как обнять их, чтоб смягчились. Люблю, и знай, что навсегда. Теперь решай, услышаны слова. Свидетелей довольно… Пью за тебя, любовь! В зале висит абсолютная тишина. Звенящая, прочувствованная. Поттер замертво падает на пол. А я сижу, как громом поражённый, ведь весь свой последний монолог он переврал и проговорил, глядя на меня в упор. Сзади слышу шепот МакГонагалл: - Кто бы мог подумать? У Поттера талант! - Да, - соглашается Стебль, - и какая занятная транскрипция. Я помню эту сцену другой… - А разве Джульетта обладала крутым нравом, и когда-нибудь гневалась на Ромео? – усомнилась мадам Трюк с другой стороны. - Это современные тенденции о сильной женщине, - со знанием дела ответил Дамблдор, и я понадеялся, что этот игривый взгляд мне только почудился. Постановка удалась. Актерам долго хлопают, среди зрителей мелькают зарёванные девичьи лица. Меня поздравляют с успешным завершением работы, я стараюсь улыбаться и осторожно выяснить, понял ли кто-нибудь еще, что последний монолог был вольным поттеровским переводом? Чуть позже захожу в гримерку к сияющим, раскрасневшимся артистам. Меня тут же окружают. - Профессор Снейп, вам понравилось? - Профессор! Как вам моё платье! - А декорации? - Я забыла текст в середине монолога, это было очень заметно? - А я чуть не упала в обморок от волнения! - Как вам мой последний монолог, профессор? – звучит нахальный вопрос, и я вижу в толпе Поттера. Ему несладко. Он бледен от волнения. Я мрачно улыбаюсь, сверля его взглядом. - Обсудим с глазу на глаз, мистер Поттер. Кривая усмешка тянет уголок его рта вверх, от чего его лицо приобретает залихватское выражение. Двумя часами позже я слышу стук в дверь. - Как вам мой монолог, профессор? - Шекспир в гробу перевернулся, Поттер, от твоих перлов. - Могу я войти? - Как будто ты когда-то всерьёз спрашивал дозволенья…

Конец.