Цефей

На одно чёртово мгновение мне приснился сон. В этом сне у нас всё только начиналось. Помню, как увидел тебя в то утро. Иногда мне кажется, что я смогу забыть в этом мире даже собственное имя, но никогда не забуду тот самый вторник. Тринадцатое мая. Никогда в это время года в Париже не стояла такая духота. Ты сидел в том огромном плетёном кресле, что стояло в приёмной, закинув ногу на ногу и никак не мог оторваться от книги. Она была уже прочитана на две трети. Почему-то я так удивился, когда увидел, что это была «Мечтатели» Адэра Гилберта, в мягкой обложке, казалось уже затёртая кем-то до тебя до дыр. От чего-то за секунду до этого я принял тебя за человека, который читал бы Хаксли или Мора. Но ты упивался историей странной любви, запертой в пределах одной квартиры, словно поглощённый целиком, отключённый от мира, живущий среди фильмов, выстрелов и секса, среди чужих мыслей и нескончаемого текста, который большинство в мире посчитало бы чем-то пошлым и грязным. Свет от огромного витражного окна позади тебя падал прямо на страницы, просачиваясь сквозь волосы, играя с ними, лаская, придавая бронзы, очерчивая образ, согревая чуть покрасневшие пальцы. В правой руке ты держал её, а левой всё время крутил длинную серьгу, что блестела в ухе, отрываясь лишь на перелистывание страниц. На твоём лице не отражалось ни одной эмоции, но я видел, что ты был просто околдован и влюблён. Точно так же, как влюбляются в образ, в людей, в произведения искусства, что тревожат душу и нарушают сон, о которых говоришь всю жизнь с замирающим сердцем. Почему она? Почему это должна была быть именно та книга?

Sound : Keane - Thread

Ты был в синей рубашке. Я люблю, когда ты в синем, потому что ты был в нём в тот самый день, когда я тебя увидел. И каждый раз, когда я вижу тебя в нём, я вспоминаю. Вспоминаю, что чувствовал в тот момент. Странно, но я кажется и не подозревал, что значит быть живым, пока не увидел тебя… И тогда, я сам не знаю почему, сразу понял — моя жизнь уже не будет прежней. Не в этот раз. Я смотрел на тебя томительные долгие минуты, сам не зная, чего жду. Наверное, я ждал, когда ты поднимешь глаза. Когда заметишь меня, стоящего в углу. И волей случая, этому было суждено случиться. В любой из возможных вариаций наших жизней. Ведь случайности не случайны, ты сам говорил, помнишь? Перелистывая очередную страницу, ты порезал указательный палец о бумагу, слишком громко зашипев, и тут же поднёс его к губам. И в тот момент я поймал твой взгляд. Светлые, чистые, ясные, как утреннее небо над Марселем. Тёплые, как августовское солнце в Бергамо. Притягательные, как тысяча звёзд над Гавайским побережьем. Это всё, что я успел тогда узнать. Почему-то я был уверен, что у тебя не могут быть голубые или зелёные глаза, но увидев их — всё равно был ошеломлён. Лазурь. Изумрудное море. Самый дорогой в мире берилл. Не огранённый. Ещё спрятанный от всего живого в мире. А я… Я тот единственный, кому выпал шанс найти его первым. В тот день мне захотелось узнать, что сокрыто внутри твоей души. Я думал о том, подойди я к тебе и заговори, не важно о чём, каким ты окажешься? Насторожишься ли от моей компании или вежливо поддержишь разговор? Улыбнёшься ли или одаришь пренебрежительным взглядом? Ответишь ли или сухо уставишься в книгу? Окажешься ли ты одним из тех людей, что читают «высокие» книги на публике, чтобы возвести вокруг себя определённый образ, или заставишь меня почувствовать себя ничтожным маленьким человеком, рассуждая о концепции воображаемого музея Андре Мальро. Скажешь ли ты мне своё имя, или останешься случайным невольным собеседником, встреченным лишь однажды? Через секунду я услышал голос, окликивающий меня, а твой взгляд снова был прикован лишь к ней, к единственной нашей общей невозможной любви. Я надеялся, что наша встреча не случайна, и голос по ту сторону кабинета скажет мне, что я снова войду в эти двери. Войду, чтобы встретить тебя. Встретить, как мне казалось, свою судьбу. Я желал этого всем сердцем. Чувствовал ли ты тогда то же самое? Знал ли, что тот день клеймом выжгут на внутренней стороне груди? Не знаю кто из нас двоих тогда был робким, чтобы просто подойти и заговорить, но я ловил твои мимолётные взгляды, которые растворялись, стоило мне их заметить. Через месяц… Да, это было ровно через месяц. Символично? Ты говорил, что все события и даты имеют вес, что мы должны быть в определённых местах в определённое время и ни минутой раньше. И мы были там. В этот чёртов проклятый день, выведенный кроваво-красной нитью на моём теле. От мизинца до самой груди. Там, на вечеринке, дома у нашего коллеги, имя которого я даже не могу вспомнить, ты задел меня плечом, неловко извинился и тут же скрылся из виду. Сбежал, стоило мне только развернуться. Мне казалось, ты меня избегаешь. Час я сидел на полу, прислонившись спиной к кухонным шкафам, украдкой наблюдая за тобой через тонкий просвет между людьми на «танцполе», пока Юнги крутил рядом косяк. Кажется, он слушал меня в пол-уха, а я всё загонял ему что-то. — Не верю я во всё это, чувак. Эти твои теории лишены вообще какого-либо смысла. — Но ты же веришь и изучаешь индуизм? Тогда получается, что ты лицемер! — С каких это хуёв? — Как там у них звучит? Напомни. «Что бы ни произошло с тобой в этой жизни, ничто не проходит впустую. И через определенную череду перерождений ты достигнешь абсолютного блаженства». Не этому ли учит то, во что ты так отчаянно пытаешься верить? — Да, но не вижу взаимосвязи. — Ну так эти «фантастические» представления о жизни находят своё полное отражение в современной физике с теми гипотезами о множественности вселенных. Когда-то и эйнштейновские теории о пространстве приравнивали к чёрной магии, а неопределённость квантовой механики роднили с даосизмом. — Ну ты, давай, не равняй религию и науку-то. — Бля, скажи ещё, что веришь будто мир был создан по велению Шивы? — Нет, конечно. — Тогда о чём вообще разговор? Наша вселенная образовалась в ходе Большого взрыва, и в первые моменты своего появления расширялась, пока не обрела примерный радиус. А за его пределами начинаются другие миры, рождённые, возможно, такими же взрывами. И можешь ли ты сказать, что это не так? Возможно, все они — это всего лишь жалкие фрагменты нашей вселенной, где действуют те же законы физики и фундаментальные константы, но они всегда отличаются. Где-то по-другому расположено солнце, а где-то его и нет вовсе. И их бесконечное множество. Даже существует теория, что на неисчислимом расстоянии от нас, мы можем наткнуться на полную копию нашей планеты. Но все остальные миры отличаются от нашего. Где-то сейчас мы точно так же сидим на этой отвратительной маленькой кухне, но ты, например, женат или мировая знаменитость с миллионной армией фанатов, читающий самый потрясный рэп на планете, а я не думаю о том, были бы у него там такого же цвета глаза. Если вселенных бесконечное множество, то в скольких из них мы с ним тождество? — О, чего это ты стихами базарить начал? — Это всё, что ты уловил? Невежда! — Да. Но, знаешь… Я думаю, у него всегда были бы зелёные глаза. — Что? Как ты… — Ты слишком очевиден, дружище. Но ты дурак. Имеет ли значение верю ли я или ты в мультивселенные? Понимаем ли мы их? Какая разница, существуют ли эти миры, и как там в них сложилась жизнь, если твоя одна только здесь, и ты можешь сам её вершить? Ты можешь подойти, создавая сам это, как ты сказал, «тождество» здесь. А можешь и дальше по-филосовски загоняться на кухонном полу чьего-то дома, пока другие версии «тебя» уже давно сидят напротив него. Подумай лучше об этом. А я лучше пойду и потрахаюсь вон с тем красавчиком. Во всех вселенных. Если ты сечешь о чём я. Но тогда я так и не подскочил, полный воодушевления, вышагивая через всю квартиру, чтобы сесть напротив тебя и просто заговорить. Мне бы никогда не хватило на это духу. Ведь ты всегда был Цефеем, а я маленьким человеком, ищущим тебя глазами с Земли. Но это лирика. Всё получилось куда прозаичнее. Ты сам оказался в моих руках. Пробиваясь через толпу пьяных коллег, ты оступился и просто выронил мобильник. И кто бы мог подумать, прямо к моим ногам. Прозаика в чистом виде? Реальность. Я рассмеялся, как дурак, когда на заблокированном экране всплыло сообщение: «только не говори с ним о вселенных». Но весь оставшийся вечер мы говорили именно о них. Ты, не задумываясь, сел на пол рядом, нарулив внезапно и так подходяще где-то две маленькие подушки и бутылку креплёной марсалы. Это была Marco De Bartoli. Я до сих пор чувствую её вкус на губах. Мы смеялись, много смеялись, придумывая коллегам жизнь в иной реальности. А под конец вечера, лежа, двадцать минут обсуждали какой же в доме отвратительный потолок. Тебе нравился потолок только в моей квартире. Помню, как уже через неделю ты самозабвенно рассказывал мне о том, как Гилберт, в той книге, что ты читал, вскрывает порочность человеческой натуры, которая гонится за сладким словом «стоп», которое так для них и не звучит. А я не могу перестать слушать тебя, зачем-то умалчивая то, что и сам прекрасно всё это знаю. Такой же влюблённый в эту книгу, как и ты. Но это не имело никакого значения. Значение всегда имел лишь ты. Сопливо звучит, да? Словно фраза, вырванная из какого-то напыщенного романа. Интересно, а если бы я говорил тебе такие вещи тогда, ты бы смеялся надо мной или краснел? — Слышал сегодня в L’Escurial показывают «На последнем дыхании», «Процесс» и «Клео от 5 до 7». Может напьемся и будем весь вечер смотреть старые фильмы? Не знаю, зачем вообще это предложил. Не знаю, почему ты так легко согласился. Не знаю, сколько мы тогда выпили. Помню только «На последнем дыхании». Ты так много о нём говорил. Ты восхищался. «Это не Голливуд, это не массовое кино», — говорил ты. Это Годар и Трюффо, это French: La Nouvelle Vague, понятная лишь любителям. А я им был. Точнее хотел быть. Для тебя. «Грусть — это глупо. Я выбираю небытие. Это не лучше, но грусть — это компромисс. А мне нужно всё или ничего», — шептал ты в унисон с актёром на экране, а я видел в нём тебя. Я узнавал тебя, через этот фильм и боялся разбиться. Я готовился к своему первому прыжку без спасательного жилета, и должен был знать, что бассейн наполнен водой. Помню вместо второго фильма десять минут мы смотрели друг другу в глаза. Эти нелепые заигрывания, как у детей в начальной школе. Ты кусался, а я толкал тебя в плечо. Перевёрнутая бутылка, подлокотник, который с треском чуть не оторвался, ты на полу и дикий хохот. Не успела Коринн Маршан ещё появиться в кадре, как нас обоих выгнали из кинотеатра. Помню, как вывалились на улицу пьяные. Париж просто светился в тот день. Наверное, он полыхал для нас. Яркие огни неоновых вывесок, люди на улицах, теплый ветер, что так идеально раздувал твои чуть отросшие волосы. Париж — это блеск и нищета. Это праздник, песня, необузданная страсть, лучшее вино и узкие улочки, большие окна, влюбленность и бордели. Сумасшедшие, мусор, граффити. Париж — город с тысячью лиц. Но для меня Париж — это всегда будешь ты. Многогранный, разный, человек с сотней эмоций и десятками лиц. Город, который подарил мне тебя. Мы пересекли Трокадеро, лишь чтобы сесть в парке напротив того места, где когда-то была та самая «синематика», где мечтательные Тео, Мэттью и Изабель впервые встретились в романе. Чтобы процитировать вслух: «…наша жизнь — звуковая дорожка к совершенно другой картине — к исторической драме, в которой мы простые зрители, к тому же опоздавшие к началу сеанса…» и рассмеяться, совершенно не понимая, что мы здесь забыли. Помню, как допили нашу почти пустую бутылку у берегов Сены, разбив её о набережную, как два идиота крича «Viva la France!» и не прекращая смеяться. Мы пели марсельезу на разные лады, вышагивая по мостовой с горделивыми лицами. Нам даже подпели какие-то пьяные, как и мы, работяги.

Sound: Keane — Strange Room

Тогда было невероятно хорошо. Чуть прохладный ночной воздух ласкал неприкрытые плечи и колени, мы говорили обо всём на свете, словно старые друзья, не боясь показаться дураками. И тогда, там, смотря на тебя, я думал «наконец-то я вернулся домой». Ведь дом — это не место, а люди, верно? Ты казался мне тем, что я всегда искал. Душевным спокойствием. Равновесием. Человеком, предначертанным мне. В тот день я лишь проводил тебя до дома. Я хотел, чтобы ты пригласил меня войти. Я хотел, чтобы ты шагнул мне навстречу. Я хотел знать, что ты хочешь этого так же, как и я. Возвращаясь домой, решив пройтись пешком, вдыхая пьянящий ночной воздух, раскатывающийся чувствами по венам, улыбаясь, как придурок, клятвенно пообещал себе, что в следующий раз, даже если он всё испортит, я обязательно… Обязательно поцелую тебя. Самое интересное, что я с самого первого дня знал, что мы станем друг для друга особенными. Ещё до того, как мы впервые заговорили. Это как предчувствие, которое я не смог бы объяснить. Как знать, что зимой обязательно пойдёт снег, что солнце встанет на востоке. Как что-то до тошнотворного очевидное. Но никогда до тебя такого не случалось. Я знал, что не был у тебя первым. А ты знал, что не был вторым для меня. Тебе всё ещё писал бывший, а я только закончил отношения, которые когда-то казались мне нерушимыми. Почему-то я считал, влюбляться сразу после того, как расстался — неправильно. Но разве это может быть подвластно контролю? Я не мог контролировать свою жизнь, не то, что свою душу. Недопитая пинта пива стояла на пианино у открытого окна. Тогда выдалась самая теплая ночь за всю весну в Париже, и ты распахнул ставни, хотя обычно чертовски мёрзнешь. Хотелось просто дышать, полной грудью, ощущая все эти ароматы, наполнить ими до отказа комнату и никогда не выпускать. Твой табак, мокрый асфальт после недавнего дождя, лак на клавиатурном клапе и эта ужасная приторная ароматическая свеча. Не одна, несколько свечей, которые врезались в нос. Ты, закрутившись на работе, забыл оплатить счет за свет и боялся оставаться один в полной темноте, а я боялся, что сгорит квартира. Но в тот день сгорел только я. Одна мелодия лилась за другой. От стремительных и громких к тихим и мелодичным, которые опутывали сердце и заставляли его сжиматься. Я бы сыграл для тебя ту, что крутится в моей голове сейчас. Ту, что разбила бы сердце нам обоим. Твоя рука на моём плече, и я чувствовал, как леденеют твои пальцы. Тогда ты прикоснулся ко мне впервые. В тот день ты… Ты прикоснулся к моему сердцу. Стоило мне развернуться, как я увидел твоё лицо, с которым играл тёплый свет от огня. Он плясал по твоим щекам, добавляя им теплый румянец, заставляя кожу бронзоветь. Пальцы на твоих скулах. Ты хотел что-то сказать, набирая воздух в лёгкие, но всё что осталось — это поцелуй. Поцелуй, который я обещал тебе в своей голове. Еще один. И ещё десяток. В подбородок, шею, ключицы, плечи, губы. «Ты правда этого хочешь?» и беззвучное «больше всего на свете». Расстёгнутая рубашка, телефон вибрирующий уже десятый раз где-то в брюках, всё ещё звучащие отголосками звуки фортепиано где-то в голове. Твои руки и последние остатки сознания. Ты помнишь, что никто из нас не был первым друг для друга. Но в тот день. В ту ночь, когда звёзды сгорали под свинцовым французским небом, готовым снова разверзнуться сотней невысказанных чувств, обрушиться долгожданной бурей на этот город, я понял, что ничьи прикосновения не заставляли меня так дрожать. Словно я рассыпался, без возможности собрать себя обратно. И я не собрал. И, наверное, никогда не соберу. Начинающийся дождь, затухающие поочередно свечи, твой шёпот и ощущение падения. Помню то, что вынуждает меня дрожать и сейчас. То, что, как безумный, хотел бы забыть. Ты любил приставать на носочки в тот момент, когда был чертовски близко. Когда близился самый пик. Всё тело натягивалось, содрогаясь, напряжение проходило по ногам, и ты стонал. Это были самые откровенные моменты в моей жизни. Ты говорил, что так оргазм немного ярче, словно его вырывают из тебя. Несколько первых раз были почти в полной тишине, лишь твои робкие вздохи, скольжение и трясущиеся руки. Но и это молчание, словно ты сдерживался, чертовски заводило. Я думал тогда, что это и есть верх удовольствия. Но когда спустя месяц ты застонал, так оглушающе громко и резко, я думал, что умру. Умру от того, что буду хотеть слышать в своей голове это всегда. Твои стоны вместо саундтрека к моей жизни? Звучит не плохо. Звучит разрушающе. Мне кажется, я не смогу больше кончить ни с кем так, как с тобой. Я так и не смог найти насыщения, голод всегда останется таким же диким.

Sound: Keane — With Or Without You

Почему-то я опрометчиво думал, что тот пожар, что разгорелся между нами невозможно будет потушить ничем. Словно Сигнальные огни Минас Тирита, они будут разгораться от одного к другому, поднимая весь мир, зарождая неиссякаемую надежду, что ты не один. Которым, в нашем случае, никогда не суждено потухнуть. Но… Но, когда наше время вышло, мне показалось, что я потерял смысл. Потерял единственную надежду на спасение. Когда наши отношения стали превращаться в нить? Тончающую, изнашивающуюся, надрывающуюся со всех концов. Словно ты всё сильнее натягивал её в ожидании, когда же она наконец-то лопнет. И она лопнула, где-то посередине. Тогда, когда я не был к этому готов. Я был самонадеян, был уверен, что мы те два загадочных и фантасмагоричных соулмейта, о которых пишут книги, и нам суждено найти друг друга даже в самом темном сумраке, но это оказалось лишь чьей-то глупой выдумкой. «…— Берегите любовь.. Пусть она будет вашей самой прекрасной победой, вашим единственным устремлением. Когда уходят люди, после них приходят другие. После книг будут другие книги. После славы — другая слава. После денег — еще деньги. Но после любви… После любви остается только соль высохших слез…». Символично, не находишь? Ты цитировал мне Жоэля Диккера в день, когда мы познакомились, а я захлёбываюсь им на последнем издыхании. Умираю в этом тексте, словно наркоман, который больше не видит смысла бороться с собой. Зачастую всему неотвратимо приходит конец. Было ли это что-то плохое или хорошее, до боли важное или незначительное. Но всё заканчивается, даже если когда-то казалось, что это навсегда, даже если казалось, что это невозможно. И опустошение, то дикое, грызущие, что ты испытываешь в этот момент… Оно слишком давит изнутри. Я не думал, что тем, кто двинется дальше первым, окажешься именно ты. Я не думал, что позволю тебе. Я знал, что рано или поздно все дойдёт до точки кипения и мы выгорим, сдадимся, но не хотел верить. Пока я был где-то в небытие, в своём мире, ты… «a peine si tu distingues Çà et là quelques étoiles: celles qui sont condamnées. ты едва различишь здесь и там несколько звёзд — те, которые обречены». Ты — всё тот же Цефей, а я надеялся стать твоим Альдерамином. Но вышло так, что я всего лишь обречённый свет, который не суждено заметить. Ведь кто увидит, что среди миллионов на небосклоне потухла ещё одна звезда? Наверное, мы просто изменились, стали совсем не теми людьми, которые встретились в тот день. Ты перестал видеть мир сквозь призму романтизма, а я, наоборот, предпочитал верить в силу чувств. Ведь откровение лишь в вере пламенной, да? Это произошло в один момент. Наши пути разошлись. Мы никогда не были вместе, но и не были порознь. Мы были где-то посередине, словно подвешены. Оба стояли на этом вокзале, ожидая, когда прибудет поезд, который отвезёт нас вперед, к счастливой жизни. Но ты шагнул в вагон первым, оставляя всё позади. Ты предпочёл жить настоящим, не обращая внимания на то, как больно будет потом. Тогда наш общий путь получил развилку. Но я всё ещё стою там, видимо, ожидая чуда. Теперь я знаю, ты был слишком молод, чтобы потом разгребать те ошибки, которые не смог бы исправить. Разгребать свои мечты и понимать, к чему они в итоге привели. Твои мечты, во всех наших параллельных вселенных не приводили тебя ко мне. А я знаю одно — во всех наших параллельных вселенных, я бы всё равно не влюбился в тебя ещё сильнее. Сегодня я проснулся в незнакомой комнате, в квартире с людьми, которых, кажется, даже не знал, понимая, что я так и не смог начать сначала. Так и не смог зайти в вагон этого поезда, что отнёс бы меня вперед. Я на той пустой развилке, в глупой надежде, хоть однажды, хоть на миг, снова встретить тебя там. В синей рубашке. С затёртым кем-то до тебя до дыр романом Адэра Гилберта в руках. С глазами чистой лазури. Смеющимся. И… снова моим? Я обшарил сотни снов, чтобы вновь найти тебя хоть в одном, но тебя нигде нет. Никто не поможет мне найти выход, никто больше не спасёт. Я должен сам догадаться, как мне жить дальше. Должен хотя бы попытаться. Но я знаю, что мне уже не выйти победителем, да и проигрывать мне тоже нечего. Я знаю, что не существует больше смысла. Я слишком давно упустил единственную возможность запрыгнуть в последний вагон. На одно мгновение мне приснился сон. В этом сне у нас всё только начиналось. И я думал, что наконец-то вернулся домой. В долгожданный дом. Ты был им для меня. Но в тот день на Монпарнасе шёл проливной дождь. Твой голос звучал слишком тихо, гранича со стуком капель об асфальт. В тот день вино на вкус было горьким, а запахи въедались в кожу. В тот день музыка не лечила душевные раны. В тот день парижское небо выгорело дотла, опадая пеплом. В тот день в моём мозгу родилось воспоминание, о событиях, в которых больше нет тебя. В тот день я потерял что-то, что не смог разлюбить. В тот день я потерял что-то, что люблю. В тот день я потерял тебя, Тэхён.