Реквием Грантера

"Убирайся, пьяница!" Лавочник схватил его за воротник и вышвырнул хромого наружу. Не говоря ни слова, пьяница просто рухнул на грязную, вонючую улицу. Он уже не чувствовал ни боли, которая должна была обрушиться на него, как приливная волна, ни пронизывающего холодного ветра. Его душа была потеряна, оставлена в том, что когда-то было летним днем - вернее, его душа существовала только в тот мимолетный летний день. Теперь существует только эта оболочка, томящаяся в абсурдном и гротескном мире. Он с трудом поднялся на ноги и потянулся за бренди, которое было отброшено в сторону. От удара бутылка вылетела у него из рук, стекло разбилось с ужасающим звуком, заставившим его вновь увидеть то, что казалось кошмаром. Шальная пуля пронеслась по кроваво-красному небу - или земле, или окровавленному флагу, он не мог сказать, да и не хотел, он просто держал разбитую бутылку и вливал последние капли в рот, позволяя пряной жидкости течь по пищеводу и обжигать пустой желудок. Видения Диониса, дар Бахуса - это было единственное, что мешало ему думать. Почему ты пьешь? Чтобы сбежать. Спастись от чего? Чтобы убежать от себя. Он шел криво, держась за стену, что-то загораживало ему обзор, и неуклюже вытираясь манжетами, он пытался сосредоточиться на следах, оставшихся на рваной ткани, и уже потом понял, что это кровь. Но он все еще сжимал осколки бутылки, а правой рукой упирался в шершавую стену. Тонкая боль пробивалась сквозь нее, и пот, смешанный с кровью, отпечатывался на стене, оставляя следы в темноте. В конце концов алкоголик остановился, с трудом пытаясь разобрать надпись, вырезанную на стене. "VIVENT LES PEUPLES". Он был ошеломлен, и на мгновение показалось, что его глаза снова загорелись, но вскоре они снова покрылись копотью. Он механически дернул уголками рта и сполз в сидячее положение, прислонившись к стене. "Ай ...... Наконец-то, после всего ......" Алкоголик хрюкнул. Ему стало холодно, и он попытался согреться глотком вина, но, открыв рот, не обнаружил ничего, кроме трубящего северного ветра. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы прижать к себе тело и посмотреть в ночное небо. "Насмехайтесь! Вы, злые звезды! Мир принимает вас за дорогих и прекрасных, а вы только наряжаетесь! Когда на земле разыгрываются трагедии, вы лишь наблюдаете, как они превращаются в пыль, излучая грубый и дешевый свет! Да, вы лишь злые друзья тьмы, и даже пламя свечи усмехается: "Вот лицемерные боги! Так благородно восседают на небесах, манят к себе столько ученых, которые, чтобы удовлетворить свое тщеславие, забыли даже любить! Там дети умирают от голода - посмотрите на восходящую прекрасную звезду! Руки и ноги убивают друг друга - нет, мне все равно, но посмотрите на пьянящую туманность Андромеды! Где же энергия, которую можно посвятить земному миру, когда обнаруживается их присутствие? Мы, в отличие от вас, хотя бы освещаем путь в ночи, в то время как вы, хоть и светите, но толку от вас никакого, кроме демонстрации своего присутствия! Ученые не слышат криков, плача и мольбы, и они не перестанут веселиться, пока вы не уйдете!". Но затем он внезапно прекратил свои громкие обвинения и прошептал, почти ласково и благоговейно: "Но кто осмелится назвать солнце ложным? ¹" Вдалеке проехала еще одна повозка, и стук копыт лошадей о землю показался ему угловатым и каким-то тупым и болезненным, погружая его в какую-то сцену, о которой он не мог сказать, была ли это память или воображение. Кавалерия, пехота, мушкеты, выплевывающие буквы, дым, наполняющий воздух, языки пламени, греховно распускающиеся на земле, штыки, сверкающие холодом и реки темно-красного цвета, он слышал, как кто-то кричал "para bellum!²", а кто-то шептал "patria". Руки и ноги, говорящие на одном языке, убивают друг друга. Что такое справедливость? Или справедливости не существует? Пьяница не хотел думать об этом, и когда его разум наполнился такими зверскими образами, он начал читать любовную поэму. "Помнишь ли ты нашу сладкую жизнь? Когда мы оба были молоды. Мы стремились к тому. Лишь бы вовремя одеться, и мы с тобой хорошо выглядели". Его обдало жаром, и он расстегнул воротник; он больше не мог видеть вокруг себя, уличные фонари начали расплываться, давая ореол света по кругу, а в ушах стоял невыразимый звук, тонкий призыв. Смерть была прямо за ним, он знал. Смерть тоже была озорницей, и он всегда был готов умереть, да здравствует смерть! кричал он, но Смерть забрала жизни всех близких, кроме него, молодых людей, которые действительно имели стремления, оставив его пьяницей, призраком вчерашнего дня. Смерть даже не позволила ему умереть с честью. Он думал о ребенке, живом, как зяблик, упавшем лицом вниз на землю, о разбитых стеклах и изрешеченных пулями стенах, о коротких, яростных схватках, и он думал об остроумных и капризных крестьянах, о романтических маленьких поэтах, о счастливых стервятниках, о фанатах, защищающих справедливость, о живых молодых людях, излучающих тепло, как центр, о молодых людях, немного простуженных, меланхолично постукивающих тростью по кончику носа, вечно хранящих торжественную и нежную улыбку, отвечающих доброжелательностью всем, кого он встречал, и... "Аполлон ......" пробормотал он и закрыл глаза. Человеческий Аполлон, ярко-красный, с кожей белоснежной, как у люцитовой статуи, и глазами озерно-голубыми, вышел из картины, этот ангел с орлиными крыльями, чьим провидением было то, что он должен был сжечь старый мир, чтобы эта справедливая Фемида могла создать новый. И когда его предали смерти, он был так торжественен и свят. Пьяница вошел на место казни и встал бок о бок с небесными богами, но цветы были прострелены, а осадок остался. Пирр не только не смог помочь Оресту достичь величия, но даже умереть вместе было роскошью. Снова открыв глаза, он увидел, что перед ним стоит золотоволосый ангел, и, дрожа, протянул руку. "...... Позволишь ли ты на этот раз?" Ангел улыбнулся и взял его руку в свою. На следующий день бродяга нашел тело пьяницы. "Знаешь что, я никогда не видел, чтобы бочонок так улыбался, и я не знаю, что я видел перед смертью". "Этот парень все еще должен мне кучу су!" ругнулся хозяин гостиницы. "Я слышал, что он участвовал в восстании в том году". "Правда? Не совсем, он же не может ни во что верить". После нескольких бесед дни проходили как обычно, как будто алкоголика никогда не было.