Шрам

Закат разгорался на горизонте, медленно и беспощадно поглощая небосвод. Огненно-рыжим он расползался по лесу, точно пожар, и вот, наконец, добрался до утёса, где расположились двое путников. Один привалился спиной к дереву, закрыв глаза; его пальцы бегали по флейте, извлекая нежную мелодию, которую подхватывал ветер и уносил далеко-далеко. Второй же глаз не смыкал — он неотрывно глядел на первого, лёжа головой у него на бедре. Казалось, он был абсолютно очарован своим спутником, но только ли в музыке дело? Мелодия стихла плавно, незаметно растворившись в вечернем воздухе, и только тогда Кадзуха открыл глаза, тут же ловя на себе взгляд Хэйдзо.  — Детектив, кажется, скрытность вас подвела, — со смешком заметил Кадзуха, откладывая флейту в сторону.  Хэйдзо беззаботно рассмеялся в ответ. — Кто сказал, что для меня имеет смысл скрываться? — вздёрнул он бровь.  — В таком случае, не поделитесь ли результатом своих наблюдений? — с вызовом предложил Кадзуха, и Хэйдзо, не раздумывая, принял этот вызов.  — О, с удовольствием, — ухмыльнулся Хэйдзо в предвкушении. Он поднялся в положение сидя и придвинулся почти вплотную к Кадзухе. Светлые глаза детектива зажглись азартом. — Ты выглядишь таким сосредоточенным и умиротворённым во время игры, — начал Хэйдзо, протягивая ладонь к лицу Кадзухи. Кончиками пальцев он дотронулся до чужой брови и аккуратно прочертил невидимую линию от неё до самой скулы. — Будто светишься изнутри, — продолжил он шёпотом, тыльной стороной пальцев погладив Кадзуху по щеке, — но этот свет не обжигает, — Хэйдзо наклонился ещё ближе к лицу Кадзухи, мазнул губами по той же щеке и прошептал ему на ухо: — Твой свет манит меня.  Кадзуха втянул носом воздух. — Неужели мне так легко удалось лишить прославленного детектива самообладания? — Конечно, нет, — Хэйдзо медленно отстранился, чтобы вновь взглянуть на Кадзуху.  — Ведь я тебя раскусил, — его губы растянулись в предвкушающей улыбке, от которой бабочки запорхали у Кадзухи в животе. — Однако я не закончил, — напомнил Хэйдзо. Он вдруг решил изменить позу и пересел на бёдра Кадзухе, теперь нависая над ним. — Когда ты играешь, — Хэйдзо наклонил голову, почти соприкасаясь своим носом с носом Кадзухи, — я не могу не думать о том, каково было бы украсть у флейты прикосновения твоих губ, — он понизил голос до едва слышимого шёпота, словно раскрывал Кадзухе самую сокровенную тайну.  Хэйдзо бережно заключил лицо Кадзухи в ладонях, медленно, сантиметр за сантиметром, сокращая разделяющее их расстояние — до тех пор, пока не накрыл своими губами чужие. Их поцелуй был преисполнен нежности и благоговения, оставаясь практически целомудренным.  Вскоре, однако, сам же Хэйдзо его оборвал. Пользуясь тем, что глаза Кадзухи по-прежнему оставались закрыты, он поочерёдно прижался губами к его векам — так невесомо и трепетно, что сердце Кадзухи едва могло это выдержать.  — Хэйдзо, — выдохнул он, открывая глаза.  — Да? — тут же отозвался Хэйдзо. — Ничего, — Кадзуха покачал головой. — Просто захотел позвать тебя по имени.  Хмыкнув в ответ, Хэйдзо мягко улыбнулся, а Кадзуха протянул к его левой щеке ладонь — ту, что была затянута бинтами — и большим пальцем погладил краешек чужих губ. Хэйдзо тут же прильнул к его руке. — Знаешь, о чём я думал больше всего, пока наблюдал за тобой? — произнёс Хэйдзо спустя некоторое время обоюдного молчания. Когда Кадзуха поднял к нему заинтересованный взгляд, он продолжил: — Не о губах, что прикасаются к флейте, а о руках, что удерживают её. Хэйдзо накрыл ладонь Кадзухи, которая покоилась на его щеке, своей ладонью, и от его внимания не укрылся проблеск замешательства в кленово-красных глазах. Аккуратным движением он оторвал чужую ладонь от своего лица, чтобы затем взять её в руки. Кончиками пальцев Хэйдзо провёл по внутренней стороне забинтованной ладони, после чего произнёс всего одно слово: — Можно?..  Глаза Кадзухи слегка округлились, когда смысл сказанного дошёл до него. Однако, хоть он и был удивлён, Кадзуха доверял Хэйдзо, а потому молча кивнул ему.  Слой за слоем, Хэйдзо уже привычными для него движениями разбинтовал правую руку Кадзухи. Последний бинт вскоре спал с ладони, и стало видно, что её внутреннюю сторону — от подушечек пальцев до самого запястья — покрывал зарубцевавшийся ожог. Кадзуха с любопытством наблюдал за Хэйдзо в ожидании его следующих действий. Тот смотрел на его уродливый шрам так, как всегда смотрел на самого Кадзуху — словно это самое прекрасное, что он видел в своей жизни.  — Ты так красив, Кадзуха, — произнёс Хэйдзо с искренним восхищением, и в его словах не было ни капли преувеличения. Он приподнял руку Кадзухи, а сам склонил голову к ней, чтобы прижаться губами к неровной коже. Не оставляя без внимания ни единого сантиметра его ладони, Хэйдзо принялся осыпать её нежными поцелуями — каждую линию, каждый палец и каждый бугорок. Кадзуха не знал, сумеет ли когда-нибудь привыкнуть к тому, с какой любовью и с каким трепетом Хэйдзо к нему относится. Даже сейчас его действия заставляли сердце Кадзухи сбиваться с ритма.  Хэйдзо закончил и, кажется, был удовлетворён проделанной работой. Он с лёгкой улыбкой произнёс: — Я люблю твои прикосновения. Но ещё больше мне нравится, когда ничто не мешает мне чувствовать их. Кадзуха неровно выдохнул, ощутив, как сжалось его сердце. Следуя просьбе Хэйдзо, которую тот не озвучил, но имел в виду, Кадзуха вновь накрыл его щёку своей ладонью — на сей раз грубая ткань бинтов больше не скрывала от Кадзухи тепло чужой кожи.  — Я люблю тебя, — с нежностью прошептал Кадзуха. — Я люблю тебя тоже, — ответил Хэйдзо, ласково прильнув к его ладони. — Всего тебя.