Заплесневевшая любовь

Тюрьма. Запах дешёвых сигарет за дверьми начальника. Или нежнейшие ласки от рук уставших людей, что не дали отсрочку. Или медленная смерть в убогой камере, покуда насекомые с крысами не пожнут плоть до косточки. И даже не оставив их. Для преступников это место явно похуже ада. Да и хорошие люди здесь не выживают. Либо тебя убьют, либо убьёшься сам. Другого выбора не дают. – Повторяю ещё раз, сучий ты сын, — задерживая громкий голос, начальник, подняв руку высоко, ударил заключённого сильно, безбожно, как баскетбольный мячик. Только цель была куда выше, прямо по лицу, что кроваво-красной, улыбаясь, отдавала искру. Искру улыбки, ещё той самой, самой… — Пиши признания и мы снизим срок твоего заключения, слышишь?! — и голос перебирался, отдалялся, а на ум приходили лишь нотки… Блаженства. Её руки, словно ветви молодой ивы, касались тогда отчуждёно, нелепо, по-новому… Эти руки хотелось оторвать, сильно, сильно прижав к лицу и более не отпускать. Богиня… Глаза её смотрели строго, медленно, со вкусом таким, что хотелось выкрикнуть «убей». Убей сильнее, сильнее существованием. – Если хотите прикончить меня, — неожиданно перебил Марв полицейского, кряхтя сильно кровью, ощущая металл на кончике языка. — То цельтесь в голову, чтобы наверняка, — он иронично опустил лоб, ниже, надменно усмехаясь. – Заткнись, ублюдок, — не выдержав натяжки, мужчина ещё раз ударил, ещё раз, и ещё… Покуда стук мелодичных каблуков не остановили, не заставили обернуться и с такой улыбкой взглянуть, будто невиданное чудо появилось. Она пришла. – Тише, тише, господин полицейский, — и голос ангельский говорил, нет, пропел эти строки… Снимая чёрные очки, нацеленные на спасение зелёных глаз от солнца, пленившего их болью. — Мне нужно поговорить с заключённым, наедине, — не более одной фразой и лёгкой формой руки, коснувшего плеча его, помогли избавиться от ещё одной личности в и так душном помещении. Марв сидел, не издавая звука, не дыша… У него был шанс освободиться от верёвок одним лишь срывом, но… Что-то заставило протянуть момент подольше, и кажется, дело рук нежнейших губ. – Марв, — о, как чудесно выходили буковки из её уст. Как аккуратно она присела на корточки, рядом, посматривая снизу вверх на лицо, испачканное кровью. Пёклой, застывшей и такой поглощенной. — Любимый, я понимаю… Что поступила ужасно плохо, но пойми, меня заставили, понимаешь? – Так вот оно что, — поднимая голову, оставалось сделать шаг, и можно было прикончить эту паршивую голову. Однако принципы не позволяют; женщины умирают от кого угодно, но не от рук монстра. Ни за что. — Теперь я не любовь, а любимый? А что же дальше, дорогуша; стану твоим любовником? — ехидно посмеиваясь, он выплюнул ещё порцию крови на убожественный квадратный пол. – Не смеши, уйди лучше, и без твоих глаз тошно, — оторачиваясь, Марв признался, что давление оказывали эти руки… Весьма сильное. Как вспомнит её обличие, будто статуя; красивая, белая, но недосягаемая. Никакими руками… – Ах, прошу, прости… Мне не на кого положиться больше, — она встала, касаясь до сих пор широкого плеча мужчины, перелетая на одну часть, ещё ниже, ещё, а затем поднималась, также высоко. – Дуайт сам не в себе… Он хочет убить меня, понимаешь? Нет, не просто убить; уничтожить! Словно я этого заслуживаю… — на минуту, Эва остановилась, вздыхая, мило теребя носик доставшимся платком из кармана, словно слёзы могли быть у той, что издевалась смехом. Издевалась уверенно, эгоистично, но красиво! Красиво поднимала подбородок, громко подзывая голосок, издавая эту протяжную «а». Громко, громко, чтобы уши слышали до последнего звука. Красиво умела плакать… Эти слёзы капали на руки Марва. Порой, он желал оставить их навсегда как награду. – Но я ведь не ответила на чувства, лишь это! И заслуживаю смерти?.. — продолжая теребить руками платок, женщина остановилась, замолчала, издавая ели слышные всхлипы. Слёзы — единственного чего боялся мужчина. Они опасные, колкие, как сама игла на сердце. И снова обман, снова невежество в глазах зелёных, снова алые губы шепнули ложь, ложь… Однако как хотелось верить, верить сильно, забывая, лишь бы вновь ощутить тело. Кожу мягче ткани и лоскутки волос, рук незабвенных; всё, всё. Эва, будто читая мысли, прекратила спокойно стоять. Она ухватилась, сжимая до боли плечи и отдала поцелуй. Какой поцелуй! Губы её холодны и полны обмана. Полны всяческой скорбью деньгам, боли, никак не чувств… Любовь чувствовалась странная, не схожая на ванильную с привкусом сахарной ваты. Нет, нет; она глубоко отчуждённая, навсегда забытая и только между ними, раздался холодок. Воздух предательски иссяк, освобождая милое лицо от заботы прикусывать губы мужчины. Осторожно, только, только заканчивая симфонию нежнейшего подражания. – И всё же, милая… — отвечая спокойно, уставшим голосом, мужчине удалось принять крайне тяжёлое решение. — Придётся рукам твоим решать проблему самой, а для меня настал час ужина, — глаза сменили тон, а губы прикусоно обидой заострились. Эва больше не смотрела притягательно смело, любовью отдавая всю себя. Она поменялась быстрее, чем осень на зиму. Развернувшись, стук уходил дальше к двери и последнее, что слышал Марв от неё, осталось: – Ты такой же, как я, такой же… Всегда монстром будешь, останешься, как и я… — она широко улыбнулась, пуская чёрную дорожку от туши вниз, сглатывая, опуская голову. Это был последний раз, когда слышал мужчина хоть чей-то голос, такой, что хотелось одновременно любить и убить. «…» – Ты идеал… — нежно подымая руку, задыхаясь, она лепетала страстно слова. — Идеал, идеал, идеал… — повторяла, повторяла и глядела, невинно, безупречно… Небо встречало проливным дождём, а тучи сгущались больше. Никогда бы она не подумала, что умирать, так скучно и грустно… Так уныло беспощадно ожидая остановки сердца. Это конец. – А как же жаль, что мой идеал я нашла слишком поздно, — глаза сомкнулись, руки перебрались нежно на грудь. Становилось холоднее. — Слишком поздно… — она прикрыла губы, замечая, что асфальт стал намного мягче. Белые фонари провожали быстрей, а свет красивых глаз окончательно стал бледней. «…» Наступило утро.