live all night

      — Ну, ты же понимаешь, что это не навсегда.       Глаза в глаза, два шага вперед, ненависть и презрение. Возьми, сожми – сломаешь, уничтожишь. И все равно будет мало. Всегда мало. Любовь – о, она такая. Ненасытная тварь. Сожрет все, как раковая опухоль, пустит метастазы, прорвет тонкую кожу, уцепившись за хрупкие кости своими юркими корнями. А потом, когда доест, не оставив и потрохов, разродится пышными красными розами, цепляющими из увядающего тела последние крупинки жизни.       В ответ Джерард слышит только тишину, которая заставляет его вздохнуть с нескрываемой усталостью. Нет, ему не больно. Ни капли, совсем. Это не его разбитое сердце вот-вот пойдет в удобрение для эфемерной клумбы. Может, разве что немного жаль: ребят в группе, которые терпели их мелодраму, себя жалко от того, что приходится из-за неосмотрительности теперь резать ниточку, которая плотно повязала его с другим человеком. Фрэнка, конечно, жаль. Очень и очень жаль. Но тут ничего не поделать: отрубить голову одним ударом гильотины не так больно, как пилить позвоночник ножовкой. Эта нить и так гниет, куда там, что жалеть?       — Фрэнк. Ты же понимал, что это не навсегда, — повторяет Джерард. Формулировка уже иная, может, так этот несносный мальчишка с бездонным запасом эмоций его услышит. Услышит, начнет слушать и, черт побери, прислушается.       Но когда Фрэнк наконец-то действительно на него смотрит со злобой, в упор, Джерард осознает: нет, он никогда не понимал. Он видел надежду и брел на ее свет через густую чащу, он не задумывался над тем, что что-то может быть несерьезно. У него в жизни все куда поэтичнее, и если любовь, то это навсегда, ну или как минимум надолго. Если любовь, то без боли. Это ведь сказка. Ну, должно было стать сказкой.       — Это ты понимал, что это не навсегда. — Да, видно, так и было. Про Джерарда и вовсе смело можно сказать, что для него это было на никогда. Короткая симпатия, яркие эмоции, нелепые комплименты без ответа. Да и что отвечать на чужие кроткие признания, когда у самого внутри по сравнению с этой поразительной глубиной только пустота, сравнимая только с черной дырой?       — Ты не ребенок, — фыркает Уэй. Он наконец-то отводит взгляд от края своих ботинок и напоминает себе: вот, жизнь идет дальше. Они сидят в уединенном уголке парка в одном из множества городов великой Америки и Джерарду безумно, безумно жаль, что это опять не Лос-Анджелес. Над ними звезды, самые что ни на есть настоящие. Сияют как в несбыточном романе.       Фрэнк, кстати, часто говорил, что видит такие же звезды в отражениях зеленых глаз Джерарда. Безнадежный романтик Айеро, как всегда, в своем духе.       — Ты тоже. И язык у тебя был все эти годы, — парирует Фрэнк, почти что немедля. От злости он то ли шипит, то ли по нелепой случайности съедает слова, но пока еще не плачет. Может, даже не станет. И им обоим так точно будет проще, потому что Джерарду будет до абсолютного безумия жалко этого искреннего мальчишку, который вообще-то уже давно не мальчишка, у которого есть способность думать и анализировать, который женился и…       И, может, Уэю просто не хочется признавать свою грандиозную ошибку, а лимит на оправдания, знаете ли, никто не ставил. Язык был. Только никто не собирался ни о чем говорить, потому что собственное нежелание искать проблемы выше, чем забота о чужих чувствах. Это ведь Джерард решил до последнего избегать такого короткого и такого важного разговора. Теперь придется разгребать.       — Тебя хоть цирк повеселил? — От того, как мягкий голос Фрэнка превращается в сотни игл, хочется сбежать, сжаться в углу и больше никогда не думать о том, что ты, именно ты стал причиной того, что один из самых заботливых людей в твоей жизни сейчас в своих мыслях проклинает либо тебя, либо себя, либо разом вас обоих. — Ну, смешно было? Интересно?       — Нет. — Джерард поджигает сигарету, откидывается назад, упираясь затылком в стебель за ними: то ли клен, то ли береза, то ли дуб, то ли что еще неизвестное науке.       — Сочувствую.       — Сочувствовать тут можно только тебе, знаешь.       Фрэнка перетряхивает. Заметно, так, что не по себе и Джерарду становится. Ляпнул лишнего? Пожалуй. Теперь не отвертеться от того, с какой немой яростью на него смотрят. Наверное, с этой минуты его имя станет для Фрэнка Энтони Томаса Айеро-младшего как проклятье на языке, обжигающее нежные губы.       — Мне твое сочувствие нахуй не сдалось. — Джерард видит, что Фрэнк строит из себя сильного и независимого, и это заставляет нервно улыбнуться. Уж кто-кто, а Фрэнк такое выдавал крайне неумело. Озлобленно, устало. Но все еще неумело. Потому что такие как Фрэнк отталкивать людей не умеют, могут только ждать домой после загулов на несколько суток, ласково зацеловывать губы с привкусом чего-то крепкого, обнимать и жать к себе покрепче, лишь бы не остаться одному, лишь бы не потерять кого-то близкого. Поразительный человек. Обычно ведь никто и не замечает, как взрывается в своей последней искре очередная звезда, а этот заметит, несомненно, заметит, да еще и скорбеть будет. Долго-долго, до тех пор, пока розы не прорастут на месте невидимых никому ран, пока не укутают в колючее свое одеяло и не заставят вопить от боли. Сначала будет плохо. Потом будет очень плохо. А потом уже не будет дела. Так всегда случается.       — Как знаешь. — Уэю остается только плечами пожать. Не хочет, ну конечно, не хочет, а чего он еще ждал? Фрэнк за годы рядом с ним истратил столько, сколько не потратил бы даже на себя самого ни за что и никогда. — Мне, ну… Мне никогда не было плевать на тебя. Обращайся там и все такое. Если ты понимаешь, о чем я.       Понимает. Но ни за что не придет, потому что будет как дикий раненый звереныш зализывать раны, ну а какие раненые звери идут к своему мучителю? С другой стороны, Фрэнк добровольно шел столько лет, и Джерард не сомневался, что придет еще не раз. Как верный дрессированный пес. Жуть, ну точно жуть.       — Я понимаю, Джи. А ты меня понимаешь? — «Ну, может, хотя бы постараешься понять? Разок?» — Джерард знает, что прячется за этим вопросом, но язвить не станет. Он и так в этой беседе как на мине, не понятно только, кто готов подорваться: он, его дорогой Фрэнки, или они оба коротают свои минуты за тоскливой беседой?       В воздухе витает как надоедливый комар дымок от сигареты Уэя.       — Я хочу попробовать, — шепчет он, разворачивая голову к Фрэнку. У того на самом дне теплой-теплой радужки плещется холодный-холодный океан, чьи оголодавшие волны бьются о заросшие пушистыми деревьями берега. До чего же непонятный мальчишка. И непонятливый.       — Тогда можешь пойти нахрен. Это будет лучшей услугой от тебя в данный момент, — выдает Фрэнк смирно, но со злостью, что сочится как жидкий яд изо всех щелей. Он, вероятно, не скажет ничего сейчас. Джерарду так точно, наверняка не скажет и другим ребятам. Стравит себя сам, не стараясь это остановить. Какая гребаная жалость.       Но Фрэнк прав. Им надо друг от друга отдохнуть, в частности ему, Айеро, понять, что он вовсе не должник для того, кто так и не разобрался в себе. Джерард не злодей, не эгоист и не сволочь, и Фрэнк это понимает – и именно поэтому Джерард вот уже который год так тепло зовет его своим Фрэнки, отлично зная, что может рассчитывать на понимание. Им обоим надо разобраться в себе. Давно бы пора – обычно люди дерутся со своими внутренними демонами под конец старшей школы, напиваясь до беспамятства на вечеринках под дешевую попсу. А они, гляди, только что до этого дошли. В тот момент, когда Уэю уже стукнул тридцатник.       Джерард смутно начинает подозревать, что его Фрэнки ни с какими демонами разбираться не хотел никогда и не захочет, и ему проще смириться, приняв договор о мирном сосуществовании.       — Как хочешь. — И Джерард встает неспешно. Сигарету он бросает в траву, придавливая тлеющий огонек остроносым ботинком. —Завтра в восемь подъем, не проебись.       — Не проебусь, — хрипло, натужно смеется Айеро. Он не поворачивается, но Джерарда не оставляет ощущение чьего-то ухватившегося за его затылок взгляда. На Фрэнка можно положиться. Джерард знает. Они все знают.       Уэй не говорит ему больше ничего. Пялится себе под ноги и уходит, потому что его Фрэнки попросил, даже не так, сказал. Потому что Айеро правда не ребенок и его уже давно можно оставить на улице после заката, в одиночку и с разбитым сердцем. Потому что им надо привыкать жить друг без друга, не дразнясь и не ковыряясь на месте ран, пока вместо них, гнойных и изуродованных, не появятся хотя бы крепкие шрамы.       Джерард тяжело вздыхает, набирая темп и не оборачиваясь. Завтра будет новый день.