Птицами

Им запрещено было выходить на улицу по ночам, Пасифика совершенно точно знала. И, конечно, никогда сама не ходила. По чистой случайности возвращаясь из уборной зацепилась взглядом за лестничную клетку — и готова была поспорить — секунду назад видела юркнувшую там розовую тень. Нортвест раздражённо вздыхает и надеется на игру воображения, обострившуююся к ночи. Но то пустое — абсолютно точно понятно, что на сей раз это не шаловливые галлюцинации. Холодные перила заставляют пальцы дрогнуть. Заставляют усомниться в правильности решения. Но жизнь Пасифики теперь — сплошные сомнения, поэтому послать их к чёрту легче лёгкого. Особенно сейчас. После недолгого блуждания по коридорам она находит Мэйбл на маленькой площадке пожарной лестницы, что была пристроена к торцу здания и прикрыта от глаз лишь хлипкой дверцей. Нортвест опасливо шагает за порог и в волосы тут же взметается неспокойный прохладный воздух. Кончики их шуршат по лицу — гадкие и жухлые пряди — напоминание былой роскоши. Она торопливо убирает их за плечо. — Холодно, — недовольно бросает Пасифика, тут же сморщившись. Мэйбл даже не повернулась к ней, но Нортвест отчётливо видит слабую полуулыбку — она находила что-то, чему можно улыбнуться, даже в подобных её недовольствах. Пайнс сидит прямо на бетоне, свесив ноги в широкие расщелины ограждения, местами зашедшегося ржавчиной. Тёмные кудри ниспадают до лопаток, цепляясь за ворс свитера крупной вязки. Розового, странного, и в прошлом наверняка бы обсмеянного Пасификой. — Что ты тут делаешь? — уже мягче спрашивает та, даже не удивляясь проскочившей в тон нежности. Она неуклюже касается её плеча. Карамель. Или ириски. Или ещё что-то очень сладкое — глаза, к ней обращённые. Даже сейчас в них играют смешинки, что Пасифика находит просто невероятным. — Гуляю, — чуть склоняет голову Мэйбл. Превозмогая брезгливость, Пасифика аккуратно садится рядом. Кофту, бегло наброшенную за пару минут до этого, приходится списать под сидушку. — Иди сюда, ни к чему морозится на холодном бетоне, — протягивает она руку. Мэйбл хмыкает, но покорно двигается ближе в колкие от худобы объятья Пасифики. Тут они обе бессовестно исхудали. Нортвест даже начала носить эти странные безразмерные свитера, найдя в них хоть какое-то преимущество. А может, причина была просто в том, что их связала Мэйбл. Бок, к которому прижимается Пайнс жжёт теплом, а ладонь, что покоится на чужом плече боится даже шевельнуться и спугнуть момент. Время с Мэйбл казалось Пасифике ломким, хрупким. Чуть промахнись, и упустишь навсегда. — Как ты сюда вообще попала? — спрашивает она. Мэйбл слабо усмехается, достав из кармана маленькую шпильку. — Замки тут такие же ужасные, как и всё остальное. Нортвест улыбается. У Мэйбл под глазами синяки и порезы на руках из-за бесконечного тремора. Вот только в объятьях Нортвест эти ладони всегда удивительно ловко убирали тусклые волосы за ухо или плясали в жестикуляции. И сейчас в тонких пальцах с облупленным розовым лаком та самая шпилька принимается весело танцевать. А Пасифика слышит мерный вальс. — Мы тут подохнем, — говорит Мэйбл, глядя в чёрное небо, насыщенное синими густыми облаками. Но, похоже, эта мысль её не то чтобы пугает. Но тон горчит усталой безысходностью. — А что потом? — заинтересованно спрашивает Пасифика. Мэйбл обращает к ней удивлённый взгляд и тут же жмёт угловатыми плечами, простодушно фыркнув. — А потом мы станем птицами, — скачут уголки её фиолетовых губ, — и будем наконец свободны. Звёзд на небе нет, и то не удивительно — они все в глазах Пайнс. Скулу щекотят волосы, когда она кладёт ей голову на плечо. Глупая холодная ночь проиграла — Пасифике тепло и на этом сраном бетоне, и под промозглым ветром. И вопреки словам Мэйбл, она чувствует себя непозволительно живой. * Дурацкий звон колокольчика в голове отступает на второй план, когда она бегло собирает вещи. Сегодня, вопреки наставлениям врачей, она не пила транквилизаторы. Вторая ночь без сна не так страшна, как её сумасшедшие планы. Мысли кружатся как назойливые мухи, щекочут извилины и не дают покоя. Пасифика не понимает, делает ли всё верно или сбрендила окончательно. Но оставшиеся сомнения обращаются в пыль, когда она видит чуть сонную Мэйбл. Блистеры таблеток, беспорядочно валяющиеся на полке у её кровати, сверкают от грязного света лампы. «Вперёд!» — слышит от них Пасифика. — Вставай, — твёрдо говорит Нортвест, бросая на кровать Пайнс стащенное из каморки сестры пальто. — Что это? — Надевай. Мы уходим. В глазах Мэйбл за мгновение собирается недоумение, но тут же очерчивается в строгую решительность. Она хмурится и уверенно кивает. Ночь не щадит и не церемонится — заходится мелким дождём. Пасифика поскальзывается на хлипких перилах обнаруженной вчера лестницы и больно бъётся о железо коленом. Мэйбл спохватывается, но та уверяет её, что всё в порядке. Времени меньше, чем может показаться. Стук собственного сердца подгоняет переставлять уставшие ноги. Мышцы ломит, но впереди ободряюще маячит треугольными ёлками чернючий лес. Наверху здания зажигается свет. Кажется, это окно дежурки. В глазах Мэйбл гуляет волнение, когда свет фонарика бьёт им по лицам. Грубый голос кричит остановиться, но его тут же съедает шум нарастающего дождя. Нортвест и сама не замечает, как переходит на бег. Главное — в её руке ладонь Мэйбл, что держит на удивление крепко. Эта мысль придаёт сил. В подошву старых туфель впиваются ветки, к щиколоткам липнут влажные хвойные иголки, и вскоре мельтешение света за их спинами стихает. Колени мажутся о грунт, когда они наконец останавливаются отдохнуть. Вернее, буквально валятся обессиленные на землю. Некоторое время, пока неспокойное дыхание выравнивается, пара голосов ещё пытаются до них докричаться. Но звуки тонут, когда Пайнс обнимает её — мягко, обессиленно, но терпко. Пасифика слышит едва различимый шёпот, баюкающий и успокаивающий. Родители давно уехали из Гравити Фолз. Если верить жёлтой прессе, Хижину Тайн снесли год или два назад… Нортвест забыла счёт времени в этом месте. Им некуда было идти и Пасифика ровно как и Мэйбл это прекрасно знала. Но сейчас это не было важно. Имело значение ровное дыхание у самой щеки, сухая листва под боком, запах сырого дерева и свежий холодный воздух. Она обнимает Мэйбл крепче. Они свободны. Из-под полуприкрытых век Пасифика видит, как красный рассвет пробивается сквозь кроны деревьев и улыбается им своим круглым боком. Нортвест едва различимо усмехается. Пайнс была права только в одном. Над лесом заливается высокая трель сирены. Вдалеке гудит неспокойный гомон голосов. А окончательно посветлевшее небо рассекают взмахами крыльев две незнакомые сизые птицы.