в клетке

Сэм не знает, сколько ему было, или откуда именно взялось это воспоминание. Дина передачи про животных не интересовали, а сам он, кажется, был ещё недостаточно взрослым, чтобы брат доверил ему переключение каналов. Сэм уверен: это было совсем не таким, как он запомнил. Ни капли неприглядной графичности, ни единого крупного плана. Всего лишь несколько внезапных секунд, оборванная на полуслове фраза, мелькнувшая парой кадров зернистая запись. Сэм понимает, что впечатление искажены, пропущены через фильтр восприятия едва осознающего себя и окружающий мир, напуганного недосказанным и необъяснённым, ребёнка. Не было никакого крупного плана трепещущих под хирургическими инструментами обрывков голосовых связок, не было захлёбывающейся надрывными хрипами отходящей от препаратов собаки и режущего света ламп-прожекторов. Не было тоскливой пелены в тёмных влажных глазах. Но Сэм ощущал это так. Понял и запомнил это так. Как что-то приторно-искрящее, абсолютно уродливо-ужасающее. Происходящее сейчас же больше напоминает не оборвавшийся вовремя кошмар. Нечто липко-тяжёлое, удушливое, но растёкшееся, размазанное и растянутое, притупленное накрывшей после адреналинового скачка усталостью. Оно колет в глазах, тянет в мышцах, дрожит по всему телу тупой ноющей болью. В горле булькает железисто-горькая соль, сбиваясь красными комками нарастающей тошноты. Тонкий нагревающийся металл скользит из ран под давлением разросшегося густо-закатного оникса. Горячие подтёки тянутся вниз, размываясь и наслаиваясь друг на друга, соединяются во впадине между ключиц, сплетаясь в сладковато-ворсистое живое колье. Железу меняют угол вхождения, тяжело вдавливая, задрав режущие кончики вверх. С коротким истерическим скрипом приходит сдавленность. Холод давит у трахеи, застревает в области кадыка, истекая горьким привкусом. Сэм невольно дёргается, хрипит судорогами в горле, забрызгивает подбородок вспенившейся кровавой слюной. —Полегче, Сэм,—плюётся ласковой злостью Люцифер, нежно проходясь пальцами по скользким подобиям хирургических инструментов.—Мы же не хотим, чтобы остались шрамы, правда? Острая необходимость огрызнуться, сплюнуть ядом в ответ прерывается скребущей до белых пятен перед глазами болью, между звякнувшего друг о друга сквозь слои плоти металла. Тонкие связки рвутся алыми брызгами в горле, вываливаются в трахею с глухим, свистяще-удушливым хрипом. Густой бурый клей забивает горло, просачивается рубиновыми осколками в носоглотку. Сэм захлёбывается резкими судорогами и кислым привкусом остатков концентрата желчи, вдыхая собственную кровь. Люцифер презрительно хмыкает, сдавливая прогревшийся блеск железа, сдвигает концы внутри плотнее и разводит от себя. Тонкие подобия лезвий вырываются из разодранной плоти наружу, едва не вывернув кадык, вытаскивая за собой осколки хрящей, потоки крови и смесь слюны, ошмётков мяса и желчи.