Панацея

— Ты куда? Мей вздрогнула. Голос Хакуджи звучал ровно, немного раздраженно. Она почему-то наивно подумала, что после перевязки он наконец решит поспать. Нет, Хакуджи, казалось, вслушивался в каждый вздох, в каждый шорох, лежа в гордом одиночестве в соседней комнате. Думал он обо всем и сразу. Даже о Мей. В голове стоял тупой шум, а под ребрами противно кололо. Кто ж знал, что у одного из тех уродов, с которыми он случайно столкнулся на другом конце деревни, найдется нож. Просто выпустить пар на пятерых кретинов и вернуться в родной опустевший дом не получилось. Хакуджи давно не чувствовал себя так паршиво. Он все еще не мог осознать, что всего за пару дней потерял все, что было ему хоть немного дорого и ради чего он не один год рвал жилы. В нем что-то умерло вместе с отцом. Осталось только тупое раздражение: все должно было быть иначе. Он должен был успеть; эта девчонка должна была помочь; отец должен был поправиться. Хакуджи только сейчас начинал понимать, что в его идеальной схеме изначально все было порушено. Он не знал, успеет ли; он не знал, сможет ли отцу помочь эта девчонка; он не знал, можно ли его отцу вообще помочь. Хакуджи только верил. И этой веры оказалось недостаточно. Отца больше нет. Ничего нет. — Я воды принесу… Она закончилась. Хакуджи скривился. Он был бы не против прямо сейчас прирасти к футону и больше никогда не вставать — незачем. Но, видимо, с этой девкой все его планы решили пойти коту под хвост. Хакуджи неохотно приподнялся с постели. В грудине закололо еще сильнее, но на это он даже не обратил внимание. Сейчас его волновало только то, что этой девчонке явно не сиделось на месте и она явно искала, чем же себя занять. И ему явно на это было не все равно. — Тебе говорили никуда одной не высовываться, забыла? Сам пойду наберу. Хакуджи хотел было встать, как в дверном проеме показалось взволнованное вытянувшееся лицо Мей, которая тут же подбежала к его постели и бесстрашно принялась укладывать его обратно. От неожиданности и своей же слабости Хакуджи даже забыл зашипеть и оскалиться. На удивление крепкие девичьи руки быстро пригвоздили его обратно к грязному футону. Нет, все-таки что-то из его планов все же начинало сбываться. Правда, против его воли. — Ты что делаешь?.. — захрипел Хакуджи, но и не подумал снова приподняться. Судя по напряженному взгляду Мей, сейчас она была готова с ним даже подраться. А бить женщин у Хакуджи в привычках пока не было. Даже если те очень нарывались. — Тебе нельзя вставать, рана снова откроется. Хакуджи сморгнул, стиснув зубы. — И что? Мей обеспокоенно посмотрела на маленькое красное пятнышко, уже успевшее просочиться через плотный слой чистых бинтов. Мей сжала руки в кулаки: Хакуджи сейчас вел себя как упрямый ребенок. Ребенок, которому одновременно хотелось привлечь к себе внимание и чтобы его оставили в покое. Мей была больше чем уверена: сейчас Хакуджи сам не знал, чего же он хотел на самом деле. — Я уже сказала, «что». Тебе сегодня полежать нужно. Орихиме-сан, наверное, скоро принесет мне еще работы, а тебе бинтов и мазей. Хакуджи открыл было рот, но все же решил смолчать. Имя Орихиме-сан действовало на него сильнее всяких успокаивающих травок. Препираться с этой упертой страшной женщиной было себе дороже — вот она в случае чего с него точно не слезет. Тем более, кажется, она решила понянчиться с этой девчонкой, а значит сегодня она и правда заявится. Не только со свежими мазями, но и с новыми нравоучениями. Хакуджи и без этой бабки знал, что Мей здесь было не место. Знал, вот только ему сейчас было совсем не до этого. — Пожалуйста, позволь помочь тебе, — Мей тем временем опустилась рядом, склонив голову. — Когда я что-то делаю, мне не так страшно. — Мне все равно, — выдавил из себя Хакуджи, демонстративно поворачиваясь лицом к стене. Послышался вздох, а затем легкий шелест кимоно — Мей опять отошла на кухню, но затем почти сразу же вернулась с тарелкой еще не успевших зачерстветь лепешек. — Поешь немного, другой еды нет. Хакуджи и не подумал пошевелиться. Мей в свою очередь уговаривать тоже не стала. Она понимала, что сейчас Хакуджи меньше всего хотел, чтобы ему действовали на нервы, а у нее это получалось уже самой собой. Сейчас Хакуджи хотел побыть один, ему совсем было не нужно, чтобы вокруг него крутились с едой, водой и перевязками. Хакуджи сейчас ничего было не нужно. Мей вышла на улицу. Днем при теплых солнечных лучах тревога отступала сама по себе. Ненадолго, до наступления сумерек. Мей знала, что к вечеру ничего нового она не придумает: ей нужно уходить — но не сейчас. Сейчас нужно было поставить Хакуджи на ноги — во всех смыслах. Пусть он об этом совсем и не просил. Орихиме-сан вряд ли собиралась присматривать за ним, а одного раненого Мей бросить никак не могла: кем бы он ни был, она должна была ему помочь, а потом уже подумать о себе. Когда она вернется домой, бабушка обязательно ее поймет. Сейчас она вместе со всей деревней наверняка уже решила, что пропала ее внучка с концами. Нет, скоро Мей их удивит, обрадует. Когда Хакуджи станет полегче. Мей вздрогнула, заслышав знакомый скрип двери. Хакуджи вывалился на порог, держа в руке ведро. Мей нахмурилась, один глаз нервно дернулся. Она подошла к воротам, скрестила руки на груди. Мей очень сомневалась, что у Хакуджи хватит сил дойти хотя бы до нее. — Я сказал, что сам принесу, — выплюнул он, все-таки подходя неровным пьяным шагом вплотную к Мей и едва не задевая ведром. Мей поморщилась: ссориться ей с больным человеком совсем не хотелось. Но, видимо, придется. — А я сказала, что тебе нельзя сейчас вставать с постели. — И что? Я тебя теперь слушать должен? С чего? — Я — лекарь, — как можно более спокойным тоном напомнила Мей, будто это на Хакуджи должно было хоть как-то подействовать. Он и не подумал отступать. Кровавое пятнышко на его груди стало еще больше. — А ты… Ты — больной. — Уйди с дороги, — процедил Хакуджи, уже собираясь грубо оттолкнуть Мей. Промахнулся. Мрачное девичье лицо, полусгнивший покосившийся забор, солнечные блики — все это мгновенно стало размываться перед глазами. Обессиленное тело повело куда-то в сторону, а затем и вовсе грузом потянуло к земле. Ведро покатилось куда-то вглубь двора — куда, Хакуджи уже не видел. Все его смазанные чувства, ощущения сосредоточились на теплых девичьих руках, что крепко обвили его торс. Мей еле удержала его тело на весу. — Пойдем домой, пожалуйста, — прошептала она ему на ухо и сделала первый осторожный шаг в сторону распахнутой настежь двери. Хакуджи ничего не ответил, только стиснул зубы крепче. Ему хотелось скорее оттолкнуть от себя прилипшую девку, но он не мог. Знал, что тогда точно позорно свалится на землю. И приставучая девка снова полезет к нему, потащит уже на себе. Хакуджи сам не понял, как снова оказался в постели. Мей уселась рядом, шумно дыша. Чистых бинтов в доме пока не было, да она и очень сомневалась, что Орихиме-сан решит ими сегодня заделиться. Хакуджи она явно недолюбливала и скорейшего выздоровления совсем не желала. Пока он лежит в постели, ближайшие деревни могут спать спокойно. И Мей тоже. — Зачем? — Хакуджи перевел мутный взгляд на Мей и слабо схватил ее за руку. Та замерла, дыхание сбилось еще сильнее. Все-таки давно она не таскала тяжелобольных упертых пациентов. — Ты ранен, — просто ответила она, не сразу поняв, что вообще имел в виду Хакуджи. Он до сих пор не верил, что она могла волноваться за него просто так, просто так хотела ему помочь. Хакуджи ждал, когда же она снова начнет реветь и упрашивать вернуть ее назад, перед этим хорошенько выслужившись. Мей уже не раз успела убедиться: Хакуджи слишком плохо о ней думал. — Я знаю, что ты и так сдержишь свое обещание отвести меня домой. — С чего ты взяла? — Если я буду думать по-другому, то начну сильно переживать и паниковать. И тогда я не смогу помочь ни тебе, ни себе, — не задумываясь ответила она, а затем ее брови сошлись у переносицы. — Да и ты сам говорил, что обещания держишь. Ты же меня не обманул, правда? Хакуджи прикрыл глаза, забыв разочарованно вздохнуть. Мей действительно нужно было возвращать домой как можно скорее. Ее слепая наивность уже даже не раздражала — просто удивляла. В его грязном жестоком мире, где любой прохожий мог обвести ее вокруг пальца, ей было не место. — Я могу сделать с тобой все, что угодно и никакая соседская бабка тебе не поможет. Были бы у тебя мозги, уже сбежала бы обратно к себе, а не выжидала бы здесь непонятно чего. — Не пугай меня. Ты меня привел сюда, потому что тебе нужна помощь. Считай, я выполняю твою просьбу. — Я просил тебя убраться. Помогать здесь больше некому. Хакуджи снова развернулся к стене. Вести один и тот же разговор по кругу он больше не собирался, понял уже: эта дура и правда его не оставит. Он должен отвести ее домой. Отвести и забыть как страшный сон. И он отведет, когда хоть немного оклемается. От этой сердобольной идиотки был толк только в одном: когда он думал о ней, говорил с ней, он не думал об отце. Совсем. В эти моменты у него как будто притуплялись не только чувства, но и поток мыслей. Все начинало крутиться только вокруг одного назойливого источника раздражения — Мей Ооты. Мей снова принялась тихо хозяйничать на кухне, пока в дверь не раздался короткий стук. Хакуджи напрягся, хотел было снова встать, но замер, заслышав знакомый скрип — Мей, видимо, уже успела открыть дверь. — Кто еще, — по-хозяйски грубо бросил Хакуджи, так и не услышав новых голосов. Кроме бабки Орихиме к ним домой обычно никто не заявлялся — жили они на отшибе и до собачьей жизни семейства Хакуджи никому не было дела. — Это ко мне, — прозвенело в ответ. Лицо Хакуджи помрачнело: неужели она все-таки уже успела здесь с кем-то спеться? Хакуджи привстал, сощурился. Краем глаза он заметил, что Мей снова забегала по кухне. Одна. С какими-то корзинами. Все сразу начало вставать на свои места. Бабка подослала кого-то из своих мальчиков на побегушках, Хакуджи слышал, что она собиралась занять Мей какой-то там работой в обмен на еду и мази. — Орихиме-сан передала мне травы, а тебе сделала настойку! — снова раздалось воодушевленное на кухне. Хакуджи поморщился: как же легко было обрадовать эту дуру. Он пролежал в оглушающем одиночестве всего пару минут — Мей снова ему что-то принесла, на этот раз в чашке. — Выпей, — протянула она. — Пока не остыло. — Нет, — Хакуджи мотнул головой. — Отравишь еще. — Зачем? — Мей присела рядом, совсем не боясь, что Хакуджи на этот раз точно столкнет ее ногой на пол. — А не за что? Отомстить разве не хочешь? — Хакуджи спрашивал без явной издевки. Ему и правда немного было даже интересно, что творилось в этой светлой голове. Неужели она настолько боялась попытаться добраться до дома в одиночку, что решилась ждать милости и исполнения обещаний от похитителя? Совсем на себя не надеялась? Мей опустила взгляд. Она знала, что сейчас Хакуджи не устроит любой ее ответ, поэтому не было смысла над ним долго раздумывать. — Я не держу на тебя зла, я… Понимаю. Наверное, ты не мог поступить по-другому. Знаешь, я с детства помогала бабушке, помогала тем, кого она лечила. У нас не всегда получалось всех спасать, некоторые люди… уходили. Когда они уходили, больнее всего было их близким, потому что они совсем не могли ничего сделать. Ни мы, ни они — мы все были беспомощны. И в этом никто не был виноват. У каждого человека есть предел. У тебя, у меня — у всех. — Зачем ты мне это говоришь? — Но ты же хочешь поговорить, — Мей снова пристально выжидающе посмотрела на Хакуджи. Если бы он действительно был против их беседы, уже давно бы прогнал. И она бы ушла. Но Хакуджи молча слушал ее. Слушал и смотрел куда угодно, но не на Мей. Ее мягкий голос усыплял и, что хуже, успокаивал: в голове внезапно стало совсем тихо, ни одной мысли — только разливающийся мелодичный женский голос. — Ты не против, если я здесь буду поперебирать? Орихиме-сан, наверное, придет к вечеру, нужно успеть все приготовить. Если хочешь, могу рассказать, что это за травы, для чего они нужны… Так ты быстрее заснешь, обещаю. Хакуджи ничего не ответил, только прикрыл глаза. По телу снова растеклась слабость. Мей между тем все же не сдержала глупую улыбку. Она и не надеялась, что уже сегодня ей удастся найти хоть какой-то общий язык со своим единственным и вместе с тем самым проблемным пациентом. — Когда тебе станет полегче, сам покажешь мне, где у вас здесь колодец или речка, хорошо? Раз уж одну меня отпускать не хочешь. Или, может, Орихиме-сан не откажется… — Не откажется, — буркнул Хакуджи, невольно морщась. Мей уже успела притащить две корзины с травами, поставить себе небольшой столик и один таз для всякого мусора. Комнату очень быстро наполнил терпкий травяной запах и тихий щебет Мей: она и правда решила начать зачитывать лекцию о всяких целительных штуках — чтобы и ей, и ему было не скучно. Чтобы он смог заснуть хотя бы ненадолго. Мей болтала без умолку, сортируя по отдельным кучкам травы для засушки, настоек и мазей. Хакуджи ее не перебивал, не гнал прочь — казалось, он и правда заснул. По крайней мере, его перебинтованная грудь теперь вздымалась тихо, ровно, а само лицо его выглядело на удивление расслабленным. Мей тоже впервые за долгое время почувствовала себя особенно спокойно, хорошо. В ушах больше не билась леденящая тревога, а под ребра не забивалось напряжение. В доме Хакуджи наконец-то стало по-настоящему тихо. Совсем не надолго.