Панацея

— Посиди тут. Я пойду с водой для нашей купальни разберусь, помыться тебе надо. Особенно после рассказа твоего. Мей опустила взгляд. Сейчас она даже на секунду не смогла бы поднять голову — посмотреть бабуле в глаза. Сейчас Мей даже не до конца понимала, а поверила ли она ей вообще: может, бабуля сразу сочла ее историю бредом сумасшедшей, а потому и слушала ее где-то с середины с каменным лицом и будто бы без особого интереса. Мей прикрыла глаза, в голове зашумело. За весь свой длинный сбивчивый рассказ она так и не смогла решиться и поделиться главным. Поделиться самым стыдным. Мей казалось, бабуля и без ее подробностей все поняла, а потому и не стала задавать лишних вопросов. Они были бы слишком грязными, липкими, противными — как и вся история Мей. — Прости меня, бабушка, — прошептала Мей, услышав за спиной скрип двери и знакомое шарканье. — Я… — Значит, в лесу ты заблудилась, — холодным, бесцветным тоном оборвала ее Хитоми Оота-сан, снова подсаживаясь рядом. Мей невольно подняла красные от слез глаза, нахмурилась. Бабушка, что, ее совсем не слушала? Ей, что, нужно было начинать сначала? Мей не долго просидела в замешательстве — всего пару мгновений. Слезы снова побежали по щекам, а из груди вырвались рваные всхлипы. Мей плакала и не могла остановиться. А бабушка все смотрела на нее и не могла оторваться. — Ты не реви, а слушай меня. Успеешь еще настрадаться. Я словцо за тебя замолвлю, сама все расскажу. А ты языком не мели попусту — взболтнешь еще чего. Запомни только накрепко: никто тебя не крал и никуда под руку не уводил, ясно тебе? Мей не сразу нашла в себе силы что-то из себя выдавить. — Ты… всем соврать хочешь? — по телу прошлась дрожь, перед глазами совсем потемнело, размылось. — Я от позора нашу семью спасти хочу. Тебе еще тут с людьми жизнь жить — ты это хоть понимаешь? Каждое слово бабушки резало острее ножа. Мей понимала: так было нужно, так было правильно. То, что с ней произошло — не поймут, не примут. Осудят. Может быть, ее даже прогонят с позором. А идти Мей больше было некуда. Кроме бабушки она была никому нигде не нужна. — Я все понимаю, бабушка. Я… буду молчать. — И на люди показываться будешь реже. По лицу твоему скисшему видно все. Мей нервно дернулась, почувствовав теплую руку на своем плече. Бабуля принесла ей свежий отвар — Мей тут же выпила его вместе с горькими травинками. Легче не стало. И вряд ли станет в ближайшие дни, недели, месяцы. — Мы забудем об этом. Главное, ты жива, ты вернулась. И никакой выродок тебя больше никуда не утащит. Я не буду больше ничего у тебя спрашивать, а ты больше не будешь никому ничего рассказывать, поняла? Никому. Никогда. Унесешь с собой в могилу эту грязь свою. Да и на том свете ни с кем этим не делись — стыдно это. И как это он еще и отпустил потом тебя? Надоела, что ли? Или другую по дороге где еще спер? Все-все, я ничего не спрашиваю, ничего не знаю. Так всем легче жить будет. Быстрее забудем, меньше слез из себя выдавишь. Ну-ну, тише. Ты мне сейчас пол зальешь — мыть заставлю. Мей слабо кивнула, до крови закусив губу. Бабуля осторожно взяла ее под руки и повела во двор. Мей не сразу поняла, как оказалась в их деревенской купальне — вода уже вовсю бурлила, кипела. Мей обняла себя руками, тело снова передернуло от холода. — Вот, принесла я тут тебе одежду твою, а эту мы сожжем. Я сегодня сожгу. Мей снова послушно кивнула: она бы и без бабушки догадалась это сделать. Хакуджи правильно поступил, что забрал у нее заколку. Наверное, от нее ей было бы сложней всего избавиться. Все-таки это не потасканная тряпка — это подарок, память. Память, по которой Хакуджи тоже потоптался. Но Мей все еще не злилась и ни в чем его не винила. Хакуджи не мог поступить по-другому, по-человечески — Хакуджи не мог изменить себе. — Спасибо, бабушка. — Ты мойся, не торопись. И много не думай. Вредно тебе сейчас это, только душу разволнуешь. Как только бабуля скрылась за дверью, Мей стянула с себя грязное, уже успевшее давно износиться кимоно и прошла в купальню. Тело мгновенно покрылось мурашками, растрепанные волосы упали на покрасневшее лицо. Мей недолго думая окатила себя холодной водой. А затем тихо опустилась на пол, вцепилась в деревянное ведро. Мей совсем не хотелось смотреть на свое отражение: слишком жалким оно было. Руки невольно прошлись низу живота, остановившись на лобке. Мей снова не сдержала всхлип, снова потянулась к ледяной воде. Остановилась. Не поможет. Она просидела в купальне не один час, по нескольку раз намыливая и затирая до жгучей красноты тело. Она не могла остановить тихий плач: казалось, именно сейчас она выплакивала все то, что сдерживала последние месяцы. Сейчас ее никто не услышит, не увидит. И бабушка не спросит, чего это она вернулась вся такая красная с блестящим болезненным взглядом. Бабушка сейчас будет думать о другом — как же заставить всех разом поверить в удивительные скитания ее блудной внучки по лесу. Мей не знала, что придумает бабушка, но она и не сомневалась — ей поверят. Бабушка умела быть убедительной. В отличие от Мей. Мей понимала: так будет лучше. О том, что она спуталась с каким-то чужаком, обхаживала его во всех смыслах сколько месяцев, лучше никому не знать. Мей должна была похоронить это в себе как можно скорее. Она же обещала себе начать жизнь заново. Бабушка ей поможет, не бросит. Бабушка от нее и не подумала отвернуться. Очередной поток рыданий вдруг резко оборвался. Мей все-таки рискнула посмотреть на собственное отражение в мыльной воде. Уголки губ дрогнули, брови сошлись у переносицы. Хакуджи был не прав: ее мир был не таким уж слепяще светлым. Иначе они бы с Хакуджи никогда и не встретились. Иначе она сейчас не топилась бы в своей же истерике. Мей вжала голову в плечи, сжала до боли руки. Сейчас она дойдет до дома, закроется у себя в комнате, расстелет постель, попытается уснуть. А завтра все будет как прежде. Она все забудет, вырвет из сердца. Как забыл и вырвал ее Хакуджи — хоть чему-то же она должна была у него научиться.

***

— Нет, сегодня ты дома посидишь. С девчонкой той шебутной я позанимаюсь. Ты на себя посмотри хоть — белая как смерть. Кому покажи — правда подумает, что с того света у нас пришла. — Но я Мегуми-чан обещала, что… — Никаких отговорок. Не переживай, я и дома найду, чем тебя занять. Или, что, ты уже собралась пойти всем глаза намозолить? Непривычно взвинченная беспокойная бабуля уже с утра решила кардинально поправить планы Мей на день. И, судя по ее пылающему взгляду, не только на сегодня — Мей явно уже успели составить особое расписание. — Нет. Я ничего не хочу, бабушка, — она смиренно опустила голову и принялась за приготовленный бабулей завтрак — горячие рисовые лепешки. Она едва не скривилась — аппетита сейчас совсем не было. И Мей сомневалась, что он появится в ближайшее время. Мей была рада уже тому, что она смогла хотя бы выспаться в свою первую ночь в родных стенах — усталость и долгий путь домой все-таки сыграли свою роль. Сейчас Мей снова хотелось лечь в постель и больше не вставать. Не вставать и ни с кем не разговаривать. Где-нибудь пару дней. Или недель. Сейчас она особенно понимала Хакуджи, который не терпел, когда к нему лезли с едой, разговорами, пока он лежал бездвижным трупом в постели. Сейчас Мей тоже было плохо. И никакие настойки, никакой бабулин «особенный режим» не могли этого поправить. Сейчас Мей заболела по-другому. И лекарства от этой «хвори», к сожалению, даже в их деревне до сих пор не придумали. Сейчас ей могло помочь только время, больше надеяться было не на что. — Вот и хорошо. Тебе прийти в себя нужно, милая моя. Сейчас ты даже на свою тень не похожа — страшная такая. Не один жених не купится. Мей побелела еще сильнее, закашлялась. Две слезинки капнули прямо в тарелку с лепешками. — Бабуля, я… — на выдохе пролепетала было Мей, как ее резко оборвали. — И языком шевели меньше, у тебя и на это силы сейчас нет. Поешь, я тебе травки дам перебирать — всё руки заняты будут, мысли дурные немного выветрят. Мей едва заметно кивнула. Бабушка была права: ей нужно было отвлечься. Запереться где-нибудь в самой дальней темной комнате и пропасть с концами. — Как закончишь, мы с тобой в лес прогуляться сходим. Ты не думай, что я тебя на привязи держать буду. Ты и так засиделась уже, небось. — Я лучше дома останусь, бабушка. Нехорошо себя чувствую. — Ну, смотри. Мей облегченно улыбнулась на то, что бабуля даже не стала возражать и тащить ее куда-то силком. Мей была только рада на несколько дней упасть с головой в травы, наделать мазей в запас до следующего лета. Ни на что другое у нее сейчас больше не было сил. Она не знала, как сейчас будет смотреть кому-то в своей деревне в глаза, как будет отвечать на их самые разные вопросы, которые точно-точно не задаст только ленивый. Мей была не готова, Мей было страшно. Она знала, что долго не сможет давиться своим же враньем, лучше пока запереться в доме, временно провалиться куда-то под землю. Ей нужно было время, она обязательно поверит в бабушкину историю, что просто заблудилась. Заблудилась и наконец нашла дорогу домой. Так должны думать не только все, кого она знала, но и она сама. Не было никакого похищения, никакого Хакуджи — не было никаких страшных ужасных ошибок. Мей правда потерялась. И только сейчас нашла саму себя. Под пристальным строгим взглядом бабули она кое-как заставила себя проглотить половину лепешки. — Давай-ка еще отвары себе иди на день поделай, а я пока тебе травы принесу. Переберешь и засушкой займешься. Мей кивнула, поднимаясь на ноги. День начинался не так тревожно-беспокойно, как она подумывала. Видимо, бабуля с утра пораньше и правда успела оповестить всю деревню о том, что с ее внучкой все в порядке и ломиться к ним за любопытными подробностями будет вовсе не обязательно. И все же рано или поздно Мей самой придется выйти на свет. Она не знала, что она там будет выдавливать из себя, когда та же Макото-чан попробует залезть к ней в душу. У Мей не получится соврать правдиво, у нее было слишком мало времени, чтобы этому научиться. Почему-то Мей была уверена, что бабуля просто-напросто не будет выпускать ее из дома следующие месяцы — а лучше, до самой весны — и тогда все решится само собой. Время все поправит, ответит на все вопросы. Кроме тех, что задаст сама себе Мей. Она снова пошла умыться, пока бабуля убежала копошиться во дворе. Даже ледяная вода не смогла смыть душную усталость — Мей снова захотелось вернуться в свою еще не остывшую теплую постель. Но портить планы бабули она не смела, не собиралась. Все-таки сначала нужно было помочь по дому и выполнить все приготовленные ей задания, прежде чем опять пускаться в самокопания, разглядывая трещины на потолке. — Ну что, пойдем. Я тебе уже и рабочее место приготовила — до вечера не разгребешь, — Мей вздрогнула: бабуля всегда тихо-тихо подкрадывалась к ней, с детства к этому сложно было привыкнуть. — Надеюсь, — она слабо улыбнулась, проходя за бабулей в знакомую комнату. На полу почти все было заставлено корзинами с травами, а на небольшом низком столике в самом темном углу уже горели две свечи, чтобы был хоть какой-то свет в этой комнате без окон. Мей зажмурилась — запахи трав, тлеющих свеч были слишком уж въедливыми. Стало вдруг совсем хорошо. Наконец-то она проснулась, наконец-то она оказалась действительно дома. — Спасибо, бабушка. Я тут… сама. — Конечно, сама. Я только заглядывать к тебе буду, мало ли что. Вдруг ты уже и позабыла, чем мы с тобой с малых лет тут занимались. — Не забыла, — Мей поджала губы. В голове невольно промелькнула мысль, что как раз дома у Хакуджи ей и не дали ничего забыть. Мей сдержалась, чтобы не признаться в этом вслух. В забытом прошлом у нее останется не только Хакуджи, но и Орихиме-сан. Бабуля быстро оставила ее, а Мей уселась среди трав. Работы тут было не на один вечер, чему она не могла не обрадоваться. Мей не знала, когда сможет выйти из этой комнаты и вернуться наконец к людям, к своим близким. И ей совсем не хотелось об этом думать. Сейчас у нее и без того было чем заняться. Спасибо бабуле.

***

Прошел день, второй, третий — к Мей в гости все никто так и не заглядывал. Даже Макото-чан постеснялась пролезть к ней через задний двор или через окно: бабуля была на страже, отпугивая всех любопытных жуткими улыбками и многозначительными заверениями, что ее блудная внучка страшно захворала — такую на люди нельзя-нельзя было показывать. С каждым днем Мей чувствовала к бабуле все больше и больше благодарности: она действительно пыталась сделать все, чтобы ее любимую и единственную внучку никто не беспокоил, не мучил расспросами. Вот только Мей это не особо помогало — лучше ей не становилось. Кажется, становилось только хуже. День за днем Мей ничего не видела кроме трав, не думала ни о чем, кроме старых-новых рецептов мазей, отваров. Мей пыталась отвлечься, забыться. Но у нее ни черта не получалось. Боль в груди никуда не уходила, мысли о Хакуджи никак не развеивались. Где он? Что с ним? Жив ли он вообще? Мей знала, что ее эти вопросы больше не должны были волновать. Но она ничего не могла с собой поделать. Она не могла не думать о нем. Не могла не давиться своими же слезами по ночам. Она и правда была непрошибаемой идиоткой. Хакуджи был прав хотя бы в этом. Нет, она совсем не должна была переживать за того, кто бросил, отказался от нее. Мей должна была подумать о себе. Чем дольше она будет страдать по Хакуджи, по тому, что уже прошло, тем сложнее ей будет вернуться к тем, кому она действительно была дорога. А Мей хотелось вернуться. Несмотря на то, что она слишком уж привыкла жить взаперти. Еще пара дней, недель, и она придет в себя. Обязательно выйдет на улицу. Обязательно поверит в их с бабулей правдивую ложь. А пока она будет готовить и пить отвары. Будет пытаться не думать-не думать-не думать. Прошла еще неделя, затем другая. На дворе уже стояла глубокая осень, золотистые листья понемногу уже начали опадать с ветвей, а домой начали захаживать первые «визитеры»: Макото-чан принесла пирог, как обещала. А Мей позанималась с Мегуми-чан, как обещала. Под пристальным надзором бабули болтать «ни о чем» со своими подругами Мей оказалось не так уж и сложно: ее, как ни странно, ни о чем не расспрашивали, наоборот только делились своими новостями, чем там без Мей жила деревня. Обо всех свежих и старых сплетнях она слушала с нескрываемым интересом, иногда не сдерживая ломаной улыбки. — Я их почаще звать буду, а то ты у меня тут совсем закиснешь, с людьми разговаривать разучишься. — Спасибо, бабушка. Мей радовало, что все понемногу начинало налаживаться. Наверное, еще через неделю они с бабулей вместе уже к кому-нибудь зайдут в гости. Мей наконец-то надышится свежим воздухом — постарается не задохнуться. Ее радости омрачало лишь то, что она все еще чувствовала себя слабо, побито. Есть она заставляла себя с трудом, вставать с постели — тоже. Мысли о Хакуджи тут были уже совсем не причем — с каждым днем она думала о нем все меньше и меньше. Тут было что-то другое. Что-то, что медленно, но верно отравляло ее нутро. — Наверное, я не пойду сегодня к Макото-чан. Я… нехорошо себя чувствую, — одним вечером обронила Мей, не глядя бабуле в глаза. Та лишь задумчиво посмотрела на нее в ответ и коротко кивнула. — Я передам, что ты простыла. Иди ложись, я одна схожу. Мы обещались все-таки. Мей проводила уже собравшуюся бабулю и тут же побежала к себе, закрылась в комнате. По телу пробежался мелкий озноб, внизу живота прокатилась тянущая противная боль. Мей зарылась в одеяле, тихо всхлипнула. Да, она точно заболела. Мей было страшно даже задумываться, чем именно.

***

— Ужасно выглядишь, милая. Ты мои отвары пьешь или в окно выливаешь, а? Что-то ты совсем не отходишь… Ну-ка, посмотри на меня. Мей посмотрела: пусто, потерянно. Уже неделю на ней не было лица, уже неделю она ходила сама не своя, пугаясь собственной тени. Мей понимала: сколько бы бабулиных отваров она ни выпила, они ей все равно не помогут. Ничто не поможет. — Я не заболела, бабушка. Я… просто нехорошо себя чувствую. — Это я уже с десяток раз слышала, — строго оборвала Хитоми Оота, нахмурившись. Лишь на мгновение лицо ее стало ясным, отчего Мей нервно сглотнула. Уж кому-кому, а бабуле ничего не нужно было объяснять — все самое худшее она и сама прекрасно могла додумать. Мей дернулась, почувствовав, как ее руку крепко сжали и куда-то потащили. Она даже сразу не поняла, что ее привели на кухню — перед глазами все размывалось. — Ты ведь у нас уже недели две-три «хвораешь», да? Мей ничего не ответила, качнув головой. Губы невольно задрожали. — Ну-ну, еще зареви мне тут. Ты на вопросы отвечай. Быстрее разберемся, что к чему. Мей слабо кивнула, буравя рассеянным взглядом пол. Она больше не слышала ни бабушкиных вздохов, ни роптаний — в ушах, в голове стоял белый шум. Ей нечего было рассказывать, а бабушке нечего было спрашивать. Все и так было ясно. — Иди к себе, я тебе заварю чего-нибудь, — подала наконец голос Хитоми Оота, не смотря на внучку. Сейчас уже было не разобрать, кто из них выглядел страшнее-белее. Потерянней. Мей с опаской наконец взглянула на бабушку, невольно отпрянула. Та нахмурилась. — Думаешь, я тебе сейчас отравы какой насыплю? Хорошо ты думаешь о бабушке. Тебе проспаться надо. А мне — подумать. — О чем подумать, бабушка? — в груди у Мей все похолодело. Последние недели все ее мысли крутились вокруг этого — как они будут жить дальше? Имеет ли она право жить дальше? Переживет ли бабушка этот ужасный стыд? Даже сейчас Мей не могла с уверенностью ответить ни на один из этих вопросов. Не хотела. Потому что заранее знала все правильные ответы. — Что с вами двумя я теперь делать буду, вот о чем подумать надо. Такой позор уже хочешь-не хочешь, а не укроешь. Иди к себе. Завтра поговорим. Мей продолжила стоять немым изваянием посреди кухни, пока бабуля делала ей успокоительный отвар. Тело снова пробил леденящий озноб, Мей обняла себя. Теплее ей не стало. Нет, она не могла ждать до завтра. И она, и бабуля — они обе это прекрасно понимали. — Он тебя силой взял? — вдруг пустым тоном спросила Хитоми Оота, не одаривая внучку и взглядом. Будто бы этот вопрос что-то решил, изменил. Будто от ответа Мей кому-нибудь стало бы легче. — Нет. — Сама дура, значит? — Сама. — Значит, и отвечать будешь сама. В комнате повисла тяжелая тишина, которую никто больше не решался прерывать, разбивать. Этот разговор хотелось отложить в долгий ящик и никогда больше его не открывать, забыть. Мей опустила потухший взгляд на свой живот. Не получится. Теперь забыть Хакуджи у нее точно не получится. — Иди к себе. Мей никуда не пошла. Она тихо опустилась на колени, выдохнула. Слезы побежали по щекам, покапали на пол. — Прости меня, бабушка. Пожалуйста… Прости. В комнате снова застыла мертвая тишина. Мей закрыла глаза. Она чувствовала, что именно сейчас бабушка должна выдать ей свой приговор. Никаких «завтра». — Встань. И иди к себе. Пол мне только замараешь. Или, что, всю ночь ползать тут передо мной собираешься? Этим сделанного не поправишь. И прощения моего не получишь. Такой позор не прощается и не забывается, девочка моя. Или ты, пока с этим своим таскалась, уже забыла? Ну ничего, зато сейчас, вижу, все вспомнила. Мей подняла глаза. Бабуля смотрела на нее холодным взглядом, в котором без труда читались пренебрежение, отрешенность, усталость. — Ты на меня так не смотри. Люди тебе еще побольней чего скажут. И правильно скажут. Такие, как ты, в реке с камнем на шее обычно заканчивают. Жизни тебе тут теперь точно не дадут. И на меня не смотри — не помогу. Я тебе и так честь пыталась сохранить, всем в округе про тебя бедную заплутавшую девочку наболтала, а оно вон как вышло. Теперь твой стыд не упрячешь, скоро все всё увидят — польют нас грязью. Ох, и непутевая ты у меня выросла девочка. Вставай, иди к себе. Нечего мне ноги мочить. Мей только пискнула, почувствовав, как бабуля резко подняла ее за грудки как тряпичную куклу и повела вон из кухни. Упав на разобранную постель, Мей поджала колени к груди. Бабуля быстро оставила ее. Она уже привычно зарылась в одеяле с головой: ей все еще было холодно. Бабуля была права: выхода у нее не было, жизни ей тут не дадут — она сама виновата, сама заслужила. Опозорила не только себя, но и весь свой род вместе с бабулей. Которая за нее переживала, которая до последнего пыталась ей помочь. Сейчас Мей снова осталась одна. Не надолго. Через восемь месяцев все должно будет перемениться. К худшему или к лучшему — она уже не знала. Мей ничего не знала: что она будет делать дальше, чем она вообще будет дальше жить. Как будто эти вопросы уже совсем не зависели от нее. Как будто у нее и не было выбора. Она не могла вместе с собой унести еще и живое существо, которое было совсем ни в чем не виновато. Которое Мей никогда не смогла бы назвать стыдом и позором. Она сама во всем виновата, это она вступила в запретную связь, это она должна была за все расплатиться. Ее ребенок здесь был не причем, ее ребенок не умрет от ее же рук или от рук сердобольной бабули, которая заботливо повесит ей камень на шею и отправит в последний путь. Нет, у ее малыша должен был быть другой выход. Другая жизнь. Лицо Мей скривилось от внезапно пронзившей боли — в последнее время желудок довольно часто напоминал о себе, возвращая из вереницы бессвязных мыслей в реальность. В реальность, где Мей по-прежнему было страшно и холодно. В реальность, где ее возвращению очень скоро все перестанут радоваться.

***

— Ну, как спалось? Видок у тебя сегодня получше. Не подташнивало? Я слышала, ты по ночам бегала. — Все хорошо, бабушка. — Ну и хорошо, — Хитоми Оота натянуто улыбнулась, подавая на столик только что приготовленные рисовые лепешки. Мей невольно поморщилась — от их запаха резко помутилось перед глазами, а к горлу подкатил тугой ком. Который Мей с большим усилием сглотнула. Бабуля между тем села напротив и тоже принялась за скромный завтрак. Мей все боялась поднять глаза. Боялась продолжить разговор. — Поживешь у меня еще месяца три. До весны. Пока не видно этого… В общем, поживешь у меня, пока людей еще за дураков подержать можно будет. — А потом? — Мей подавилась непрожеванной лепешкой. Ее снова затошнило. На этот раз от бабулиных интересных предложений. — А ты сама как думаешь? — над ней сейчас как будто издевались. Мей ни о чем не думала. Мей только ждала своего окончательного приговора не дыша. — Бабушка, я… Оставлю его. Хитоми Оота резко встала, начала ходить по кухне из стороны в сторону, будто в каком-то забытьи, помешательстве. Наконец она остановилась за спиной Мей, всплеснула руками. — Ой, дура. А я что тебе предлагаю? Травками твое позорище из утробы выкурить? Нет, ну, дура дурой, и в кого ты такая? В мать, точно, в мать. Ты помнишь домишко у нас в лесу? Мы еще летом останавливаемся там, когда на сборы на другой конец леса уходим — он там живой еще, не сгнил. Вот там со своими отпрыском и будешь жить, выходишь его там как-нибудь. А с людьми тебе теперь нельзя, грязная ты. И дитя твое до конца дней своих теперь не отмоется — вон, какая мамка непутевая у него, всю семью опозорила, под первого встречного легла да понесла. Ох, горе ты мое… Как же это ж я тебя не так воспитала-то… Как проглядела-то… К вискам прилила кровь, голова загудела. Мей зажмурилась, поджала губы. Лучше бы бабуля вместо всех этих причитаний пару раз ударила ее, поучила уму-разуму, как она умела. Сейчас больше было бы толку. — Я думала, он со мной пойдет, думала, мы одной семьей будем жить. Вместе… — Надо было о себе да о чести девичьей думать, а не о собаке блудной какой. Он тебя из дома уволок, а ты под него ложиться. Больная девка. Ну ничего, сейчас быстро ты умом поправишься. Ради дитя придется. — Прости меня, бабушка, я… — Перед дитем своим извиняться будешь — ты ведь и ему жизнь испоганила. Только этот твой сейчас наверняка довольный ходит — и девку-дуру поимел, и с женитьбы соскочил. Молодец. Ну, не реви ты. Что ж теперь поделать, что ты такая малахольная у меня, на каждого бросаешься. Жить как-то дальше надо, за ум браться. Ты не для себя ведь жить теперь будешь. А лес тебя любит — не пропадешь. И я, может, навещать тебя буду. Не реви. У тебя дел еще по дому много, я тебе еще корзину приготовила, до обеда не управишься. Мей поднялась на ноги. Предложение бабули сейчас казалось единственно-верным: пока можно было что-то укрыть, она останется здесь, а потом… Проживет как-нибудь, а к лету ребенка на свет понесет. Мей не сомневалась: бабушка и в этом ей поможет, не оставит. Бабушка от нее не отказалась — все еще любила. И внука своего полюбит — точно иногда навещать будет. А больше Мей ничего уже и не нужно. Никто ей больше не нужен.

***

Хакуджи не знал, где он сейчас бродил; почему он решил остановиться именно в этом городе и кому и зачем он сейчас чистил беззубые обезображенные его же ударами морды, не видя перед собой ничего в безумной пелене помешательства. Хакуджи не знал, сколько он уже так таскался по самым злачным подворотням неприкаянным и потерянным. Хакуджи давно понял, что заблудился, забылся. И с каждым днем это тяжелое осознание начинало давить на него все сильнее. Долгожданное чувство свободы в груди и не думало просыпаться. Хакуджи с каждым днем чувствовал себя паршивей и паршивей. С каждым днем в его душе начинало зреть, пускать корни что-то совсем иное, давно забытое. Что-то мерзкое, липкое, пробирающее до самых костей. Мей-Мей-Мей — он уже успел не один десяток раз возненавидеть это имя, которое все продолжало крутиться у него в воспаленном мозгу. Даже сейчас не будучи рядом она продолжала действовать ему на нервы, давить на больные точки. А он продолжал на это вестись. Продолжал о ней думать-думать-думать. Ненавидеть себя вместе с ней. Все-таки он просчитался — слишком поздно он ее бросил, нужно было раньше оставить ее посреди леса и выкинуть к черту из головы — она не совсем тупая, добралась бы уже до дома сама. Он не должен был заходить дальше положенного, даже если они оба того хотели, даже если она сама об этом просила. А сейчас уже никто ничего не поправит. И Хакуджи просто так это все уже не отпустит. Не отпустит ее. Наверняка ведь Мей ничего не поняла, наверняка она сейчас продолжала убиваться по тому, что ее бросили, обманули, надругались над ее «чистыми» чувствами. Хакуджи должно было быть плевать на все эти сопли. Но почему-то он продолжал думать об этом — даже постоянные драки и все новые и новые ссадины нисколько не отвлекали. Хакуджи было плохо. И он был уверен: той наивной тупой дуре сейчас было еще хуже. Из-за него. Он опять сначала сделал и только после начал думать. Бессмысленная тупость. Сделанного уже не вернешь, Хакуджи оставалось просто идти дальше. Ни о чем не думать. Хакуджи вытащил из складок кимоно заколку — он и сам не понимал, почему все еще не распрощался с ней. Почему все еще не мог выкинуть ее. Наверное, так было правильно, так он меньше будет думать о Мей. Но Хакуджи все еще было плевать, что было правильно, а что — нет. Хакуджи запутался, оступился, упал. И вставать пока он совсем не торопился. — Ох, да ты тут полгорода разгромил, я смотрю. О тебе во всех соседних деревнях наслышаны. Герой. Хакуджи вздрогнул, резко обернулся. В паре шагов от него стоял невысокий темноволосый мужчина в белом кимоно и чему-то восхищенно улыбался, будто находился он сейчас не на месте побоища, а в самой пучине какого-то праздника-фестиваля. Хакуджи огляделся по сторонам: да нет, ему ничего не мерещилось, вокруг так же лежали перебитые туши, все было измазано грязью, кровью — в том числе и его синие руки. Один этот мужик сиял чистенький. Пока что. — Проваливай, пока и тебе голову не проломил, — угрожающе прорычал Хакуджи, сплевывая кровь. Его будто и не услышали вовсе. Мужик лишь шире улыбнулся, хохотнул. — Сразу скалишься, да? Ну ничего, и не таких переламывали. Давай ты попробуешь нанести мне хоть один удар, раз уж так хочется. Проиграешь — пойдешь со мной. Мне как раз ученик нужен, я его все ищу, никто путный не попадается. А ты вроде ничего. — Тебе жить надоело, да? — Хакуджи зашипел, лицо вспыхнуло от злости. Этот мужик, появившийся из ниоткуда, совсем не воспринимал его угрозы всерьез. Может, он даже не верил, что это он, Хакуджи, вынес тут с десяток забывшихся ублюдков. И его вынесет. Прямо сейчас. — А тебе не надоело? Хакуджи сжал кулаки. Ему хотелось стереть эту противную лощеную улыбку с лица этого мужика здесь и сейчас, забить до последнего вздоха. Этот тип сам напросился, сам решил поиспытывать судьбу. Хакуджи не успел даже замахнуться, как отлетел куда-то в сторону уже разбитого на щепки двора. Череп затрещал, в ушах зазвенело, а из носа фонтаном брызнула кровь. Нет, все-таки это его приложили с одного удара, все-таки это его сейчас добьют как подзаборную бешеную собаку. То-то бабка Орихиме будет рада — жаль, своими глазами не увидит. Хакуджи попытался было встать, но тут же снова повалился на землю — перед глазами все было размыто, ноги совсем не держали. Наконец-то ему попался достойный противник. Настолько достойный, что Хакуджи почувствовал себя позорно загнанным в угол. К горлу подкралась тошнота, Хакуджи шумно прокашлялся. — Ты кто такой вообще, — процедил он, сплевывая кровь вперемешку с рвотой. Тип уселся прямо перед ним на корточки, посмотрел прямо в глаза, нисколько не поморщившись от смрадного запаха. Хакуджи затошнило еще сильнее. — Меня зовут Кейзо. Рад, что мое предложение тебя все-таки заинтересовало — по подбитому глазу вижу. Пойдем, мое додзе тут совсем не далеко. Там ты сможешь отыграться и попробовать побороть меня снова, если захочешь. Хакуджи скривился, на скулах заиграли желваки. От этого предложения он, на удивление, не поторопился отказаться. Хакуджи снова был не против, что кто-то за него опять делал судьбоносный выбор. Хакуджи снова был не против совершить роковую ошибку.