Отпусти

      Эта худоба увлекала. Харизма притягивала. Безумные чёрные глаза гипнотизировали. Легко поддаться, пойти вслед за манящим жестом. И даже если жеста не было, было достаточно увидеть эти глаза.       Но сейчас глаз не видно. Они зажмурены, а лицо, обычно спокойно-отрешённое, с прорывающимся безумием – искажено, словно бы от боли. Попытка закусить губу была прервана угасающим сознанием – не портить лицо, им ещё предстоит работать. И снова работа. Но сейчас работа, что раньше стояла на первом месте, ревниво поглядывает на свою позицию, которую, хоть и временно, занимала пустая голова. А может, и не пустая, но мысли не мешались, помалкивали.       Волосы ещё не приведены в порядок, лак держит отголоски кудрей, что разметались по кровати. Красиво, и могло бы быть очень нежно, если бы не разящая от происходящего похоть. Называть это страстью уже поздно – сейчас лишь животный инстинкт, ни капли осознанности. От этого хочется кричать, но с губ слетает короткий стон, и за ним – ещё один. Голова мотается из стороны в сторону, а глаза всё ещё зажмурены. Худое тело бьётся в руках пойманной птицей, позволяет творить с собой всё, что угодно. Светлая кожа, и можно пересчитать все кости тела, почувствовать под пальцами. А ещё можно просто гладить. Ласкать. Целовать. Кусать. Клеймить.       Не просто так ведь все одежды закрытые – чтобы скрыть следы этой похоти.       – Пусти меня, – нервно, на выдохе.       И снова захлебнуться стоном. Ещё и ещё. Даже вскинутые руки, прижатые к груди напротив, отталкивающие, не дают эффекта. Это больно. Это унизительно. Это... Необходимо для существования. Как глоток воды в пустыне. Как воздух для дыхания. Как пища в войну.       – Пусти...       Движения чуть замедляются, а руки с груди перехватывают. Прижимают к кровати, переплетая пальцы. Не дают двинуться. Тонкие длинные пальцы с чёрным лаком на ногтях дрожат.       – Прошу, пусти меня...       Готов просить пощады, глотать слёзы обиды, но только здесь и сейчас. Пока гордость втаптывают в грязь, пока причиняют боль – и телу, и душе. И глаза наконец смотрят прямо, пересекаясь с другими, и столько мольбы в этих потрясающих глазах. Такому взгляду впору верить. Верить безоговорочно, бесконечно долго.       – Любишь меня? – почти рычащий вопрос.       – Пусти, – ответ.       И нет того привычно твёрдого голоса, лишь дрожь от кома в горле, что вот-вот даст пролиться слезам. Но слёз не будет. Гордость всё ещё что-то может.       – Любишь?!       Резкий толчок, слишком неожиданный, слишком глубокий. И за ним поцелуй – слишком неожиданный, слишком глубокий... Слишком нежный. И сжимаются ладони, пытаясь успокоить дрожь тонких длинных пальцев с чёрным маникюром.       – Любишь...       – Пусти меня, умоляю тебя, пусти, – беспорядочная просьба, на одном дыхании.       Руки размыкаются, но лишь для того, чтобы поднять обе, завести вверх над головой, к изголовью кровати, и закрепить в уже готовых путах. Непролитые слёзы стоят в глазах, отчаянный взгляд полон лишь одной просьбы.       – Пусти меня...       Движения снова. Но худое тело напрягается сильнее, судорожное дыхание причиняет почти осязаемую боль. Ещё толчок. Ещё. Ещё. И дрожь поглощает тело, его прошивает судорога. Белесые капли на животе. И всхлипы, звенящие в углах комнаты.       – Теперь... Отпусти... Я...       Снова поцелуй, уже сквозь движения, медленный и тягучий. Кажется, слезинка вот-вот поползёт по виску, но она не срывается с глаз. Ресницы влажные.       И с движениями тело снова чуть подрагивает, отзываясь на эту животную похоть. Бессильно сжимаются кулаки. С губ срываются стоны, похожие на всхлипы, перемежающиеся с просьбой всё о том же.       – Держись, – быстрое предупреждение.       Темп ускоряется, выбивая новые стоны. Руки, скованные, пытаются спрятать лицо, хотя бы локтем заслонить, а тело реагирует бесстыдно, подчиняясь более сильному. Животные законы. Животная похоть. Животные инстинкты. И такие не животные, как кажется, эмоции. Слишком нежные поцелуи. Слишком ласковые поглаживания по залитым лаком волосам. Слишком, всё слишком противоречиво.       И лишь когда движения прекращаются, можно наконец отдышаться. Высвобождённые руки обнимают хозяина – одеяла не было, да и не хотелось марать его грязью собственного тела. Свернуться в позу эмбриона, чтобы отгородиться от всего жестокого, животного мира, где нет места чему-то светлому. И ощутить поцелуи по шее, по плечу, такие нежные, невесомые, словно касание бабочки. Невольно по худому телу пробегает дрожь. Его тянут в сторону, разворачивают, и новый поцелуй, уже в губы. И тонкие пальцы с чёрным маникюром поглаживают волосы человека напротив, тянут к себе вопреки всему. Чтобы потом, прижавшись лбом ко лбу, смотреть глаза в глаза.       – Отпусти меня.       – Я не держу.       – Нет.       Тонкие длинные пальцы дрожат, касаясь собственного тела, скользят по худому телу, замирают над сердцем, что часто бьётся под светлой кожей.       – Отпусти меня, – пальцы сжимаются в кулак на груди ровно над сердцем.       Признание поражения. Потрясающие глаза, молящие лишь об одном. Приоткрытые губы. Слегка волнистые волосы.       – Великолепен.       – Нет, – голос падает до шёпота.       Вновь непролитые слёзы. Они прорываются в слова раз за разом.       Резкий подъём. Обнажённое худое тело объято лишь тьмой и прохладой комнаты. Два шага прочь, быстрых, больших. И замереть на месте.       – Любишь меня, – спокойный голос с кровати.       Молчаливое бдение неподвижной фигуры посреди комнаты. Время текло, словно мёд, и не было ему конца и края. А затем – словно кто-то дёрнул ниточки. Фигура медленно оседает на пол, на колени, и тянется рукой вперёд, к двери, но не идёт.       – Отпусти меня, – голос срывается на первом же слове. – Отпусти, отпусти, отпусти!..       Сзади раздаются тихие босые шаги. Плеча касается чужая рука, мягко сжимая. А по щекам бегут слёзы.       – Люблю...       Рука, что тянулась к двери, безвольной плетью падает вниз, а худое тело обнимают, придерживая за талию. Вновь поцелуй, нежный и долгий. В слезах. И аккуратно сцеловывают слезинки, до глаз, что закрыты.       – Вернёмся, – лишь слегка вопросительно, скорее, как указание.       И нет сопротивления. Худое тело падает на кровать через пару шагов, утянутое вслед простым движением. Его подтягивают выше, к изголовью – здесь уже подушки. И одеяло. Всё, что терпеливо ждало своего часа в стороне.       – Отдохни, – спокойный голос.       – Отпусти меня...       Но вопреки словам тонкие длинные пальцы с чёрным маникюром обнимают тело рядом, чуть сжимаются, тяня на себя. Другие пальцы осторожно поглаживают жестковатые от лака волнистые пряди, чуть касаясь кончиками шеи и спины.       – Спи спокойно, – поцелуй в щеку.       Комната погружается в тишину, что поглощает всё на своём пути, уютно укутывая собою. Холодок касается влажных дорожек на щеках, подсушивая их. Время останавливается.