Лучший друг экзорциста

      Смеркалось. По бумаге яркими вспышками разлились чернила.       Перо неожиданно сломалось, и теперь не только незаконченная книга, но и сам молодой писатель был в чёрных пятнах. Глаза предательски защипало то ли от жалости к самому себе, то ли от усталости. Син Цю откинулся на спинку кресла и опрокинул голову назад, сильно-сильно жмурясь, до белых точек перед глазами. Слёзы словно поняли намёк и спрятались обратно, но ком в горле всё ещё давил.       В мыслях парня была даже не эта испорченная книга, а что-то более приземлённое, но такое далёкое. Не было дела до чудесного заката, до снующих по улицам людей, до рабочих, которые вечно куда-то спешили в этом проклятом Ли Юэ, до Чун Юня, отправившегося на Драконий хребет… В последнем всё безутешно пытался себя убедить Син Цю, но одной мысли о лучшем друге хватило, чтобы пальцы задрожали, а лёгкие сжались в болезненной агонии.       Чун Юнь направился на самый край Ли Юэ, где начинались границы вечной мерзлоты. И сделал он это снова из глупой прихоти писателя. Ну почему каждый раз экзорцист хмурился и прощал? А Син Цю лишь постоянно обрекал его на новые страдания. Им двоим было бы гораздо проще вдали друг от друга, только бедный Чун Юнь этого не знал и не хотел уходить после очередных глупых шуток.       — Син Цю, — раздался хриплый обеспокоенный шёпот почти у самого уха. Писатель распахнул глаза и ослеп от секундной головной боли. Перед ним стоял тот самый лучший друг, которого он подвергал опасностям каждый грёбаный день. И голубые широкие глаза смотрели без упрёка, без гнева, с безграничным доверием, лаской и пониманием. Вот только на самом деле Чун Юнь ничего не понимал.       — Ты меня напугал, — признался по-озорному Син Цю, натягивая широкую улыбку. Но судя по реакции друга вышло совсем неубедительно.       — Это ты меня напугал. Я тебя звал, а ты совсем не реагировал.       — Просто задумался.       Повисло молчание. Теперь Чун Юнь отбросил в сторону своё беспокойство, и на его лице была такая до жути детская обида. От этого сердце словно бы сжалось и потрескалось.       — Юнь-Юнь, прости, — прошептал он одними губами, но этого хватило, чтобы всегда спокойный парень вспылил. В груди болезненно защемили остатки мёртвой души.       — Простить? — с сухой усмешкой вырвалось у экзорциста. — Я тебя прощал, даже ни слова не говорил. Ты всегда оправдывался, говорил, что не будешь врать, и что на этот раз? Ты послал меня не на соседний двор, а на другой конец Ли Юэ, и теперь просишь простить?       Сердитый Чун Юнь сел на стул напротив Син Цю и посмотрел тому в глаза, пытаясь найти ответы. Он не злился, он просто искренне не понимал и был безумно обижен. Их дружба всегда была беззаботной, родной, близкой, но Син Цю постоянно добавлял остринки. Иногда даже буквально, подкладывая ненавистный заоблачный перчик в еду. Но если раньше это можно было списать на безобидные шутки или «помощь начинающему экзорцисту», то сейчас Чун Юнь просто взорвался. Казалось, что только он один дорожил их крепкой связью.       — Я не хочу, чтобы ты был экзорцистом, — выпалил на одном дыхании Син Цю, ведь иначе он бы просто не признался в этом.       — Что.? Я потомок крупнейшего клана по изгнанию нечисти, и ты хочешь, чтобы я бросил дело своей семьи? — теперь Чун Юнь не на шутку разозлился. Он чуть ли не вскочил со стула, вцепившись ногтями в край столешницы. Бросил последний взгляд в эти горячо любимые янтарные глаза и развернулся. Чтобы не передумать, он быстро начал идти к выходу, иначе снова бы остался и простил, как делал это из раза в раз.       — Это не так, стой! — писатель молниеносно выскочил из-за стола и успел поймать Чун Юня за плечо посреди комнаты. — Я монстр.       Син Цю мгновенно пожалел, что посмел признаться в таком, а молодой экзорцист даже вздрогнул, отшатываясь от друга. Чун Юнь не спешил поворачиваться лицом к лицу столь дорогого человека. Писатель со своими шутками уже успел сделать так больно, как никто никогда не делал, и слышать очередной бред было невыносимо.       — Хватит лгать. Я не останусь, — холодно произнёс Чун Юнь, сводя брови к переносице. Но уйти ему не дал Син Цю, который сориентировался и заключил двуручника в крепкие объятия, оставляя свои ладони на животе.       — Я не лгу, Юнь-Юнь. Всё это время я говорил о несуществующих духах лишь затем, чтобы ты не понял. Чтобы не разглядел во мне это, — каждое слово давалось с трудом, ведь это было самым сложным и искренним признанием в жизни. Когда твой друг экзорцист, быть духом в теле юноши — совсем ужасно. Особенно, когда этот друг тебе ближе любого смертного, когда ты любишь его всем сердцем и все свои книги мысленно посвящаешь ему одному.       — Син Цю, я не понимаю, — пробормотал себе под нос Чун Юнь и медленно обернулся, ожидая увидеть страшное лицо о́ни или перекошенное тело призрака. Но перед ним всё ещё стоял его лучший друг. Невозможно, чтобы он был кем-то иным, просто в голове не укладывалось. Тем не менее Син Цю позволил посмотреть в свои глаза, и экзорцист смог в глубине зрачков почувствовать едва заметный отблеск энергии. Чем агрессивнее существо из потустороннего мира, тем легче ощутить его энергию, поэтому ясно почему такой неопытный Чун Юнь не заметил этого сразу. Но как же его тётя? Как же другие экзорцисты? Почему ему никто не сказал об этом? По щекам потекли слёзы несправедливости и боли. Мало того, что его друг лгал всё это время, так и другие постоянно умалчивали об этом.       — Юнь-Юнь, не плачь, прости. Я уйду, только не расстраивайся, — шептал настолько ласково, насколько только умел Син Цю. К сожалению, он не был таким эмоциональным и не умел давать правильную поддержку, даже обняться было задачей не из простых. Но парень в элегантных одеждах, запачканных чернилами, смог снова поймать своего друга в ловушку из рук, прижимаясь всем телом, даря всё своё оставшееся тепло. Теперь слёзы с белых ресниц падали на одежды писателя, но свой комфорт мгновенно отошёл на второй план.       — Не говори такое, — пробурчал едва понятно Чун Юнь в чужую шею.       — Что не говорить? — не понял Син Цю и лишь сильнее прижал к себе обиженного друга.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, это глупо, — произнёс более членораздельно двуручник и поднял голову с хрупкого плеча. Его заплаканный и уставший взгляд, казалось, хранил все невзгоды и одновременно всё счастье этого мира. Син Цю подушечкой пальца стёр размазанную дорожку от слез на щеке Чун Юня. Тот даже смог улыбнуться.       — Но не думай, что я тебя простил, я всё ещё не могу это принять, — после короткой паузы сказал экзорцист. А в глазах второго вспыхнул ужас и пробирающий до костей страх. Чун Юнь уловил это настроение и провёл ладонью по голове своего друга, разглядывая обнажённую душу в бездонных зрачках. Каждый оценил этот жест по своему, но оба почему-то раскраснелись от смущения.       На самом деле, они скрывали друг от друга даже больше, чем хотелось бы. Чун Юнь тут же убрал руку от мягких чудесных волос, но инициативу подхватил Син Цю: он повёл свой тонкий пальчик по голубой одежде от живота к груди, медленно переходя на ключицу и шею. Это уже было сложно истолковать как-то по-другому, поэтому Чун Юнь вспыхнул лишь сильнее от внезапной близости и столь интимных касаний. Но Син Цю уже было не остановить, ведь он так давно боялся признаться во многих вещах. Раз они начали, то нельзя сбавлять обороты, иначе писатель никогда не осмелится рассказать ещё одну свою страшную тайну. Он уже вёл большим пальцем по нижней холодной губе и нагло надавливал, словно специально провоцируя.       — Я тебе нравлюсь? — неожиданно задал вопрос Син Цю, чем только сильнее подогрел тихое желание своего друга. Тот словно сорвался с цепи и прижал писателя к его же рабочему столу. Бёдра плотно прилегли к краю столешницы, а голубые глаза неожиданно жадно смотрели на манящие губы. Чун Юнь не решался приблизиться, замирая на секунду, но его самый родной человек быстро всё понял.       Они одновременно подались навстречу друг другу и слегка неловко стукнулись носами, но это не оттолкнуло, а только добавило задорной искорки. В конечном итоге их губы слились в длительном поцелуе, который, как оказалось, никто из них не хотел прерывать. Животы приятно свело, мысли лопнули словно мыльные пузыри, а ноги стали ватными. Губы поочерёдно касались, приоткрывались с влажным звуком, и на секунду всё замирало, но потом начинало повторяться вновь и вновь. Они не могли оторваться друг от друга несколько долгих минут, но и этого им казалось мало.       Отстранились синхронно, так как знали потребности друг друга лучше всех прочих. В глазах с обеих сторон хранилась вселенская любовь и безграничная нежность, но почему-то застыли капельки слёз. Губы раскраснелись, а у Чун Юня даже потрескались: то ли от холода после путешествия, то ли от напора во время поцелуя.       — Я хотел быть рядом с тобой, поэтому пытался скрыть, — тихо произнёс Син Цю, на что экзорцист только покачал головой.       — Я понимаю, — только и ответил он, но в голове шумным роем жужжали ненужные мысли. Всё ещё было больно, но Чун Юнь знал, что обязательно его простит, как и всегда прощал. Он слишком сильно дорожил этим человеком (или не совсем человеком), чтобы хоть как-то его оттолкнуть.       — Получается, мы теперь не друзья? — неловко спросил писатель, отводя взгляд в сторону, но щёки всё равно заалели от смущения.       — Получается, что так, — пробормотал такой же смущённый Чун Юнь, но не смог даже произнести заветное слово. Все слова словно перестали существовать, и двое парней пытались совсем не смотреть друг на друга, но это оказалось немыслимой пыткой. В конечном итоге они перебороли эмоции и взглянули друг другу в глаза, всё ещё красные и очень счастливые.       — Теперь ты мой возлюбленный, Юнь-Юнь, — первый произнёс Син Цю, чем только вогнал своего любимого в краску. Писатель нежно приподнял чужое лицо за подбородок и оставил невесомый поцелуй на шершавых губах.       Теперь они вместе. По-настоящему вместе.