хэндфул

1. Ёнджун оканчивает университет в самый обычный день, в котором нет стоячих оваций и взрыва фейерверков за спиной, но Ёнджун и не ожидал их. Он ожидал что-то: чувство облегчения или завершённости, но это начало марта, холодное и мокрое под подошвами лоферов, которые натирают лодыжки, и высокое небо затянуто густыми облаками, медленными и бесконечными, и Ёнджун запрокидывает голову назад и чувствует себя, от плеч до кончиков пальцев, живого снаружи и внутри своего тела. Если честно, он ожидал большего. Он защитил свой выпускной проект несколько дней назад, и ему до сих пор кажется, что он стоит там: на краю сцены в актовом зале кампуса Намсан, и комиссия улыбается ему и говорит, что это всего лишь условность. Что он — гордость Академии. Что он мог бы начать преподавать уже завтра. Что у них нет студента талантливее, чем он. Ёнджун не назвал бы это талантом. Скорее, многочасовыми тренировками, разбитыми коленями, постоянным чувством голода, пустыми бутылками из-под воды, растянутыми мышцами. Но это семантика. Он забирает документы в кабинете учебного офиса и подписывает заявление на последипломные каникулы в соседнем. Женщина у стойки быстрой помощи вежливо улыбается ему и поздравляет с выпуском. Ёнджун кивает ей, накидывает слишком лёгкую для непредсказуемой температуры в начале марта олимпийку на плечи и выходит из здания. Он звонит маме и говорит, что официально получил диплом. Она поздравляет его, и они разговаривают почти три часа, пока Ёнджун мотает круги по территории кампуса и мёрзнет. Это первая неделя семестра, и на блестящих после дождя кленовых аллеях возле корпусов никого нет. Мама просит навестить её и бабушку в ближайшее время и позвонить отцу, и Ёнджун обещает ей сделать это, прячет телефон во внешний карман рюкзака, заходит в круглосуточный супермаркет в трёх автобусных остановках от кампуса, покупает две упаковки лапши и краску для волос и возвращается в общежитие. Он красит волосы в голубой цвет в ванной своей одиночной комнаты и пачкает раковину и зеркало синим. В отражении в брызгах зубной пасты он выглядит худым, инопланетным с голубыми ладонями. Ёнджун вспоминает, что давно не пил кофе. Он встречает Бомгю возле первого корпуса общежитий, когда возвращается из университетской кофейни со стаканом горячего мокко в руках, и обжигает язык. Бомгю прижимает ноутбук и стопку листов с нотами и конспектами к груди. — У тебя был такой цвет два года назад, да? — говорит он, кивая на голубые пряди, сдуваемые со лба влажным ветром. Ёнджун не помнит. Он красил волосы больше семи раз в Калифорнии. Иногда ему кажется, что, если он не изменит что-то в своей внешности, он не сможет жить дальше. — Да? — он дотрагивается до чёлки пальцами. Волосы высохли не до конца, и Ёнджун уверен, что на его коже остались следы голубых капель, стекавших по его шее вниз. — Наверное. — Тебе идёт, хён, — тихо добавляет Бомгю, еле заметно улыбается, поджимает губы и уходит дальше, в сторону пятого корпуса. Ёнджун смотрит ему в спину. На пластмассовую крышку стакана в его руках падает неожиданная капля дождя. Иногда требуется приложить большие усилия, чтобы объяснить себе Чхве Бомгю. Он выглядит нежно. Тонко. Сладко. Он смахивает спадающие на глаза пряди указательными пальцами обеих рук и трёт веки ладонями, аккуратно. Он цепляется за ворсинки на одежде и мебели, но не выдирает их. Иногда кажется, что он не здесь — глубоко внутри себя, всегда серьёзный, когда говорит о том, что для него важно: музыка, родной город, собаки, которых он встречает на улицах за пределами кампуса, Субин. Это бережно — то, как он смотрит на мир вокруг. То, как он выглядит как подросток, но говорит как взрослый. Как он шутит и нравится всем, с кем знакомится, но в то же время: Бомгю громкий. Он закатывает глаза, повышает голос или молчит целыми днями: его бывает либо слишком много, либо слишком мало. Сеул огромный и сотканный из несходных частей, но в нём всегда видно, когда кто-то не отсюда. Бомгю не отсюда. Он ведёт себя как потерявшийся ребёнок и бывает злым, замкнувшимся в себе, не умеющим вовремя закрыть рот. Его характер, его акцент, резкий и чужой в университетских коридорах, его смех, как лишняя деталь пазла, мешают и раздражают, и самое смешное, что Ёнджун находит это таким же нежным. Сладким. Важным. Ему требуется приложить большие усилия, чтобы не испытывать чувства к Чхве Бомгю. — Не воспринимай его всерьёз, — говорит Субин, когда Ёнджун борется с желанием ударить Бомгю по спине во второй или третий раз после возвращения в Сеул. — Он раздражает всех, кто ему нравится. Всех. Значит, Ёнджун не особенный. Эта гипотеза остаётся неразрешённой где-то внутри него. Ёнджун не выносит рефлексию как концепт. Обычно она не заканчивается чем-то хорошим. Обычно Бомгю смотрит на Ёнджуна щенячьими глазами, приоткрыв рот, и ждёт, когда он обратит на него внимание и скажет что-то злое в ответ на его саркастичные комментарии и колкости, но Ёнджун никогда не отзывается так, как мог бы, потому что: Несмотря на распространённое мнение, он не нравится довольно большому количеству людей. В каком-то смысле, это и есть двигатель прогресса, главный источник мотивации, стимул: его кожа зудит от желания доказать всем что-то. Своим учителям из общеобразовательной старшей школы — что он может стать танцором. Другим студентам — что он лучше, чем они. Своему отцу — что он прекрасно справляется без него. Бомгю он не хочет ничего доказывать. Он хочет снисходительно улыбнуться, сдаться, пойти на уступки, согласиться со всем, что Бомгю говорит. Потому что, когда Бомгю кажется, что он одерживает победу в их шуточных, бессмысленных спорах, он красиво улыбается, называет Ёнджуна идиотом и радостно пьёт свой Mogu Mogu с личи. Нежно и сладко. Ему нравятся девушки. Бомгю нравятся девушки. Ёнджун часто напоминает себе об этом; повторяет, чтобы не думать о чём-то другом. О том, как Бомгю постоянно лежит на кровати в комнате Субина, нерасчёсанный и сосредоточенный на экране своего телефона, и Ёнджун хочет запустить пальцы в его волосы и потянуть за них, или провести ладонью по его ноге от колена до бедра, чтобы увидеть его реакцию, или— Навязчивые мысли не должны побеждать, ясно? Взрослые люди не дают навязчивым мыслям победить. Ёнджун искренне надеялся, что зачётный сезон, экзамены и защиты проектов отвлекут его, но Бомгю слишком хорош в том, чтобы привлекать к себе внимание. Может, Ёнджун просто легко ведётся, но у Бомгю особенно искусно получается выводить его из себя. Ёнджун задушит его однажды. — Do you have a thing for choking или что? — огрызается Бомгю, выпутываясь из его хватки, после очередного спора на полу в комнате Субина. — Это мерзко, хён. И это ещё одна черта Чхве Бомгю, которую сложно объяснить: в один момент он ведёт себя так, словно Ёнджун — его друг; в другой — словно они едва знакомы; в третий — словно Ёнджун — самый ужасный человек в мире. Он снимает крышку со стакана кофе и делает глоток. Дождь становится сильнее и оставляет тёмные и мокрые следы на сухом асфальте. Ёнджун думает о том, что, теперь, когда он выпустился из Академии, он будет видеть Бомгю всё реже. Наверное, это к лучшему. Он смотрит в сторону пятого корпуса ещё раз, но видит лишь качающиеся в сумерках клёны. Крупная капля дождя падает в его мокко. Он накрывает стакан крышкой и заходит в корпус. 2. — Оппа? — удивлённо окликает его Сумин. Ёнджун приходит на собрание волонтёрского центра, и Сумин отдаёт Чэён планшет с бумагами, чтобы подойти к нему ближе и улыбнуться. — Клёвый цвет, — она указывает на голубые волосы. Ёнджун улыбается ей в ответ, хотя знает, что совсем не прокрасил корни. — Не думала, что увижу тебя в Центре после выпуска. — Я остаюсь в кампусе до конца июня, — говорит он и машет Чэён рукой через холл. — Хотел узнать, могу ли я помочь с чем-то, раз я здесь. — О, оппа, — Сумин смотрит на него с благодарностью. — Всё не так загружено пока, — она проверяет экран телефона и встряхивает головой, чтобы смахнуть вьющуюся чёлку со лба. — Мы помогаем с мероприятиями в ЛГБТ-центре. Они устраивают открытый микрофон в начале каждого учебного года, чтобы делиться историями каминг-аутов, — она мягко улыбается. — Можешь поучаствовать тоже, если хочешь. — Я не думаю, что могу, — честно говорит Ёнджун, и чувство вины находит место внутри, тёплое и бесполезное. Он не знает, когда сможет. После того, как найдёт работу, — когда всё станет стабильным. Никогда? Сумин качает головой. — Конечно, — она не перестаёт улыбаться. — Главное, чтобы тебе было комфортно и ты был в безопасности тут, — она коротко оборачивается через плечо и снова смотрит на Ёнджуна, ободряюще. — Кто-то принёс сюда мятное печенье. Ты любишь мятное печенье, оппа? Он кивает, и они идут вглубь холла. Сумин заваривает Ёнджуну растворимый кофе и даёт посмотреть дизайн брошюры, над которым они работают, и Ёнджун не может перестать думать о том, что ему редко бывает комфортно тут: в Сеуле и внутри себя, одному. Он знал, что ему нравятся мужчины; всегда, каждый день в городе, в котором не бывает безопасно, если начать говорить об этом. Ёнджуну кажется, это одна из причин, по которым он начал танцевать: в танце нет гендера, пока есть движение и эмоция. Сеул движется без эмоций. В Америке было легче — говорить об этом и не чувствовать себя таким одиноким. Иногда, когда Ёнджун задерживает взгляд на Бомгю дольше, чем нужно, ему кажется, что с ним что-то не так. Он один в этом — во влечении, желании, долгих пристальных взглядах. Это ощущение остаётся лиловыми синяками на коже; чем-то, для чего требуется время, чтобы просто сойти. Тэхён, которого Ёнджун едва ли знал до того, как он появился на пороге его общежития в Сан-Хосе с банкой домашнего кимчи в руках как ангел традиционной корейской кухни, согласился пойти на июньский парад в Лос-Анджелесе вместе с ним. Ёнджун рассказал ему о том, что ему нравятся парни, за неделю до этого — через месяц после их знакомства, и в Штатах нет ни одного человека, который понял бы Ёнджуна лучше, чем Тэхён. Он даже наклеил стикер со своими местоимениями на футболку во время главного шествия и бережно держал отросшие розовые волосы Ёнджуна, когда он выблёвывал кислое американское соджу и сахарную вату на траву в портовом районе Лос-Анджелеса позже вечером. Их ладони были в блёстках, и какая-то девушка оставила дружелюбный отпечаток своей бордовой губной помады у Тэхёна на щеке. Он сказал: — Поздравляю, хён. You’re officially queer. Ёнджун неграциозно вытер губы рукавом водолазки, засыпанной теми же блёстками, что и их волосы и лица. — А ты? Тэхён улыбнулся. — Я официально твой друг. Но на следующий парад Тэхён не пошёл. Впрочем, Ёнджун тоже. В Америке было проще знакомиться с парнями и встречаться с ними без обязательств. Нечасто. Иногда. По выходным. Когда нужно было выпустить пар. Ёнджун удалил Grindr, как только его самолёт приземлился в Сеуле. — Кстати, оппа, — Сумин садится на диван у стены рядом с ним. — Я и Бомгю собираемся праздновать дни рождения в воскресенье, и, я не знаю, говорил ли он тебе что-то об этом, но я бы хотела, чтобы ты пришёл, — она тянется к коробке с печеньем и достаёт одно для себя. — Ничего грандиозного, но Субин-оппа хотел сходить в караоке, и мы не успели на его день рождения из-за зачётов и всего такого, так что, — она не договаривает и переводит взгляд на Ёнджуна. — Если ты будешь не занят, было бы славно, если бы ты пришёл, — она отламывает часть печенья. — Я думаю, Бомгю-йа тоже будет рад тебя видеть. Это вряд ли. Ёнджун допивает растворимый кофе из маленького бумажного стакана одним глотком. — Хорошо, — говорит он и выдавливает из себя улыбку. Сумин искренне улыбается ему в ответ. — Если у меня вдруг не появятся дела. Если я не буду занят, — он закусывает губу. — Спасибо за приглашение в любом случае. — Без проблем, оппа, — говорит Сумин, поднимаясь на ноги. — Я пойду, разберусь с флаерами, — она оглядывается на заваленный бумагами стол посреди холла. — Ещё раз спасибо, что пришёл, — она благодарно сцепляет руки у груди. — Если захочешь ещё кофе, в моей сумке должны быть пакетики. Она кланяется ему и убегает к собравшимся вокруг стола волонтёрам. Ёнджун неуклюже забирается на диван с ногами, притягивает одно колено к груди и доедает своё печенье. Конечно же, он никуда не пойдёт в воскресенье. Это было бы катастрофой. Видеть Бомгю в полутьме, в неоновом свете, в духоте закрытых помещений — это катастрофа. Когда Ёнджун видит его таким: красивым, мерцающим, сложенным из одолженной у кого-то одежды, которая ему велика, живым звездопадом, взрывом петард под голыми ногами — Ёнджун хочет вынуть из себя лёгкие и прополоскать их под холодной водой. Конечно же, он никуда не пойдёт. Ещё и потому, что там точно будет Тэхён, а быть рядом с ним в караоке — собственноручно разрушать свою певческую репутацию. Ёнджун закидывает ещё одно печенье себе в рот, снова машет рукой Сумин, Чэён и знакомым волонтёрам на прощание и выходит на мокрую улицу, залитую солнечным светом. Всё продолжается. Быть живым и не таким, как все — большинство — тут, — не так уж и небезопасно — отстранённо думает Ёнджун. Если бы ему пришлось рассказывать о том, кого он любит, даже если бы он был готов, он всё равно не смог бы. Или это была бы очень скучная история, потому что в ней нет конкретного человека, с которого всё началось, но есть движение и эмоции, и взгляды, и смятые простыни, и имена, которые Ёнджун не запоминает. И Бомгю. Kind of. Поэтому Ёнджун выдумывает неотложные дела на воскресенье и остаётся в общежитии, и отправляет поздравления для Бомгю и Сумин в KakaoTalk. 3. — Ты помнишь первого человека, в которого влюбился? — спрашивает Ёнджун после того, как роняет телефон себе на лицо спустя двадцать минут монотонного пролистывания ленты во всех социальных сетях. Бомгю видел его последнюю публикацию в Instagram — смазанное селфи в зеркале хореографического зала, и, может, его плечи и руки выглядят слишком открытыми в этой майке, но, может, Ёнджун этого и добивался. В любом случае, Бомгю понравилось. Во всяком случае, его аккаунт есть в списке тех, кто оставил под фотографией воодушевляющее красное сердце, и Ёнджун соврёт, если скажет, что это не подняло ему настроение. Тэхён сидит на противоположном конце кровати в его комнате, бесцеремонно оккупировавший его жилплощадь, чтобы скоротать время между лекциями, и листает мартовский выпуск философии в комиксах две тысячи пятого года, который нашёл на полке в шкафу. Ёнджун так и не разобрал часть привезённых из Сан-Хосе вещей из картонных коробок. — Да, — говорит Тэхён, не отрываясь от журнала. — Она качалась на качелях возле моей младшей школы в Сонгпагу и заразила меня ветрянкой. А ты? — Нет. Я типа, — Ёнджун привстаёт на локтях. — Я вообще не помню, чтобы испытывал к кому-либо чувства, которые мог бы назвать влюблённостью, — по крайней мере, полгода назад. — Наверное, поэтому иногда мне кажется, что я как-то неправильно люблю. — Не думаю, что существует правильный способ любить, хён, — говорит Тэхён и смотрит на него поверх философии в комиксах. Ему было три года и месяц, когда её нарисовали. Написали. Придумали. — И это довольно распространённое заблуждение. То, что чувство, которое можно назвать любовью, универсально, и любовь — универсальный опыт. Ёнджун драматично ахает и хватается за сердце. — Любовь не универсальный опыт? Тэхён кивает — слишком серьёзно, на взгляд Ёнджуна. — Любовь не универсальный опыт. Он выбивает философию у Тэхёна из рук. — Хён! — он пинает Ёнджуна в ответ, смеряя осуждающим взглядом. Наверное, Ёнджун выглядит жалким, потому что выражение Тэхёна моментально становится мягким. — Тебе одиноко здесь, — аккуратно говорит он. — Скачай Hornet. — Мне не нужен секс, — говорит Ёнджун и откидывается на жёсткий матрас. — Я говорю про любовь и романтические отношения. — Я тоже не говорю про секс, хён, — хмыкает Тэхён. — Это приложение для знакомств. Чтобы знакомиться и строить романтические отношения. Восторг. Пуританская версия Hornet. Тэхёну стоит запатентовать её. Он кладёт ладонь Ёнджуну на колено и ободряюще сжимает его. Ёнджун смотрит на низкий, однотонный потолок у себя над головой и пытается вспомнить последнего парня, с которым спал в Америке, и видит лишь смазанные линии и пятна и слышит шум воды в душе незнакомой квартиры, и чувствует тошноту от долгой поездки обратно в кампус на рассвете. — Знаешь, что самое прикольное в том, что любовь не универсальна, хён? — прямо спрашивает Тэхён, и Ёнджун издаёт вопросительное «мм» ему в ответ. Тэхён убирает руку с его ноги. — Уникальность опыта неизбежна. Это то, что делает нас людьми, потому что, несмотря на беспросветную исключительность и своеобразие, нам удаётся понимать друг друга и сосуществовать. И любить друг друга, даже если с точки зрения семиотики это невозможно, потому что каждый из нас вкладывает в это понятие абсолютно разные, безымянные, сложные и очень сильные чувства, — он поднимает потёртый выпуск философских комиксов с пола. — К тому же, мне хочется верить, что среди округлённых восьми миллиардов человек, живущих на Земле, есть хотя бы один, который называет любовью то же самое, что и ты. — Шестилетняя леди с ветрянкой называла любовью то же, что и ты? — изгибает бровь Ёнджун, и Тэхён смеётся. — Ей было семь, — поправляет он. — И именно поэтому я понятия не имею. Мы обсуждали новые серии «Пингвинёнка Пороро» и ходили на ланч вместе. — И это ли не любовь? — мягко спрашивает Ёнджун и принимает вертикальное положение. У него кружится голова: либо из-за того, что стакан холодного американо был его единственным приёмом пищи за день, либо из-за неоправданно интенсивной мыслительной деятельности. Что, чёрт возьми, такое семиотика? Ёнджун уверен, что она не имеет никакого отношения к любви, на девяносто восемь процентов. Потому что любовь проще — она не существует в плохо проветриваемой комнате общежития в перерыве между учёбой и практикой, философии в комиксах и умных словах. Она начинается с простых и маленьких, и глупых вещей: с сонных взглядов в коридоре четвёртого корпуса — и существует в них же. В дрожащих руках, держащих подбородок; голосах в пустых комнатах; извинениях, попытках мириться друг с другом, кружиться возле. Наверное, в этом. Ёнджуну кажется, что в этом, и это сладко и горько, потому что у этого ощущения есть лицо и имя, и руки, и жизнь, в которой Ёнджун не может поселиться. Может, Тэхён прав. Это уникальное и абсолютно невыносимое, душераздирающее, безымянное, комплексное и очень сильное чувство. Для него нужна рефлексия, а вы помните, какое у Ёнджуна к ней отношение. Поэтому он переводит всё в шутку. — Я думаю, ты прав, Тэхён-и, — говорит он, опуская ноги с края кровати, и Тэхён вопросительно вскидывает брови. — Мне просто нужен секс, — их перестаёт быть видно из-под его отросшей за зиму чёлки. Он роняет выпуск философии в комиксах обратно на пол. — Мне нужно скачать Hornet. — Я вообще не имел это в виду, хён, — неуверенно возражает он. Слишком вялый протест. Ёнджун пожимает плечами. — Это моя интерпретация твоего структуралистски-теоретически-космоцентристско-постмодернисткого монолога. Тэхён медленно моргает и не выглядит впечатлённым. — Это ненастоящее слово, хён. Ёнджун выдыхает. Его лёгкие и голова становятся пустыми. — Я знаю, умник. В каждой шутке есть доля шутки. Может, Ёнджуну правда нужно просто сходить в бар в Йонсангу и уйти домой к кому-то красивому, чтобы оставить голубые разводы и запах своих духов на его чистых простынях. Может, ему просто нужно встретиться с Уёном. 4. Они пьют чай на кухне в его квартире в следующую субботу, и это не эвфемизм, как бы Ёнджун этого ни хотел, потому что: — Я начал встречаться кое с кем, — говорит Уён, когда заглядывает на все полки в поисках хотя бы какого-нибудь чая. — И мы, типа, — он многозначительно взмахивает рукой. — В закрытых отношениях, так что I don’t do casual anymore. — О, — выпаливает Ёнджун, потому что не знает, как реагировать. — Класс? — звучит вопросительно. Он заставляет себя косо улыбнуться спине Уёна, привставшего на цыпочки возле разделочного стола. — Рад слышать. Класс. Круто. Он оборачивается с триумфальной улыбкой на лице и показывает Ёнджуну жестяную банку с листовым пуэром. Ёнджун улыбается чуть более искренне. Когда они пьют чай из кружек из разных, несочетающихся наборов керамики, Уён набирает длинное сообщение в чате в KakaoTalk, быстро скользя по экрану телефона пальцами, и, когда он поднимает глаза на Ёнджуна, он говорит: — Прости, дорогой. Ёнджун качает головой и честно отвечает: — Всё в порядке, — он делает глоток крепкого ферментированного чая. — Не отвлекайся. Но Уён всё равно откладывает телефон в сторону, внимательно смотрит Ёнджуну в лицо и замечает: — Ты выглядишь уставшим. Субин сказал Ёнджуну то же самое несколько дней назад, когда они встретились в коридоре рано утром, вытолкнутые из комнат выключенным отоплением. У Ёнджуна кончился консилер. Ему нечем замазывать тёмные круги под глазами, чтобы выглядеть лучше. — Всё в порядке, — повторяет он. — Защита проектов была напряжённой, и я мало спал в феврале, но я, — он проводит ладонью по сухим волосам. — Я в порядке. Он навещает маму и бабушку на последней неделе марта, и они собирают ему несколько контейнеров домашней еды в общежитие. Он встречается с двоюродной сестрой. Она покупает ему клубничный бинсу, и они долго ходят по Сеулу и обсуждают одежду и цены в супермаркетах, и позже вечером Ёнджун звонит отцу. Он берёт трубку после пятого гудка. Ёнджун знает, о чём они должны говорить: диплом; как дела у мамы; нужны ли Ёнджуну деньги — но первое, что отец спрашивает, — это почему у Ёнджуна снова голубые волосы. Мама отправила ему несколько фотографий. Ёнджуна не возьмут на серьёзную работу, если он продолжит выглядеть так. Ёнджун стоит посреди комнаты и не знает, что ему отвечать. Отец продолжает говорить, и Ёнджун не может зацепиться ни за одно из его слов, смотрит на своё отражение в оконном стекле, очерченное тёплым жёлтым электрическим светом, и думает о том, как монотонно звучит его голос; о том, как он не чувствует себя любимым так. С ним знакомятся девушки: из Академии и отовсюду. Те, которые видят его в метро, торговых центрах, кофейнях, кафе. Ёнджун врёт, что пообещал себе не встречаться ни с кем, пока не найдёт работу. Они всё равно оставляют ему свои ID и ники в Instagram. Он разговаривает со своими бывшими преподавателями и просит не писать ему рекомендационные письма. У него есть несколько привезённых из Сан-Хосе, и Ёнджун не хочет заставлять кого-то работать внеурочно, чтобы иметь ещё один хвалебный текст. Профессор Истории и Теории Классического Танца всё равно пишет, и Ёнджун кланяется в пол, чтобы отблагодарить его. Он честно старается избегать всех, с кем не общается близко, и это сложнее, чем кажется, потому что он проводит время в хореографических залах, в кампусе, на знакомых кленовых аллеях. Студенты младших курсов ловят его в коридорах и спрашивают о том, как сделать хампти менее неуклюжим, и Ёнджун не может им отказать. У него болят ноги. Молодые преподаватели зовут его выпить вместе с ними, когда видят его возвращающимся в общежитие поздно вечером. Каждый из них говорит, что Ёнджун выглядит уставшим. Что ему нужно расслабиться. Он использует то же оправдание, которое использует с девушками, чтобы не идти. Ёнджуну нужно купить новый консилер как можно скорее. — Что ты будешь делать теперь? — спрашивает Уён, когда он встаёт из-за стола, чтобы поставить кружку в кухонную раковину. Он имеет в виду окончание университета. Ёнджуну кажется, что он спрашивает, есть ли у Ёнджуна человек, кроме Уёна, к которому можно будет прийти, чтобы спастись от чего-то, похожего на тихое, бесконечное одиночество. Что он будет делать теперь? — Я работаю над хореографией для портфолио, — говорит он, оборачиваясь и опираясь о разделочный стол поясницей. Уён водит по кромке кружки указательным пальцем, и Ёнджун следит за его движением. — Студии просят видео вместе с резюме. Я хочу сделать что-то хорошее и разослать в несколько мест, чтобы, — Ёнджун опускает взгляд на кафель под ногами. — Чтобы всё было хорошо. — Тебя возьмут в мою студию без резюме, за одно лишь имя, — серьёзно говорит Уён и подносит кружку к губам. — И в любую другую студию тоже. Куда угодно. Куда захочешь. — Я за честную конкуренцию, — говорит Ёнджун, поднимая глаза. Он старается быть честным: со всеми и с собой. Уён кивает, непонимающе, но согласно. Ёнджун танцует контемпорари реже, чем что-либо другое, и у него болят связки от того, как часто он растягивается на полу, пытаясь придумать следующие шаги. Прыжок 540 получается с тридцать второго раза, и Ёнджун действительно считает — это не так много, в сравнении с попытками сделать некоторые балетные прыжки в Штатах, но это время, пот, случайная кровь, ещё один день без ужина. Грязные кепки и шапки на полу комнаты общежития, которые он надевает, чтобы ему не мешали волосы, и не успевает стирать. Синяки на локтях. Разряженные беспроводные наушники. Мозоли. Ёнджун легко мог бы поставить хореографию в любом другом стиле быстрее, но ему нравится прыгать выше головы. Даже если только с тридцать второго раза. Он редко видит Бомгю. Субин говорит, что он проводит всё время в студии, записывая музыку для грантового конкурса. Ёнджун встречает его в студенческом холле, обложенным листами с перечёркнутыми строчками текста и аккордами. Он трёт глаза сгибом запястья, держа карандаш в руках, и его волосы вьются и спадают ему на лицо. Ёнджун прячет рулон эластичного бинта в кармане рюкзака и наклоняется к нему ближе. — Grind never stops? — Не отвлекай меня, пожалуйста, — прерывает его Бомгю, не поднимая глаз с текста. — Не разговаривай со мной. Ёнджун борется с желанием подцепить его подбородок указательным пальцем и заставить взглянуть на себя. — Используй гоноратив, brat, — говорит Ёнджун вместо этого, и это заставляет Бомгю поднять глаза. Он выглядит ещё более уставшим, чем Ёнджун, и это застаёт Ёнджуна врасплох, потому что Бомгю бледный, с обветренными губами, ещё тоньше, чем обычно. Ёнджун хочет взять его за руку и заставить съесть что-нибудь и отложить черновики в сторону, но: — Отвали от меня, хён, — по слогам произносит Бомгю, глядя Ёнджуну в глаза, и с губ Ёнджуна срывается смешок. Бомгю отчаянный. Ёнджун не знает, завораживающе это или пугающе, потому что, если бы на месте Ёнджуна был кто-то другой, Бомгю бы напомнили о том, что такое субординация, болезненно и грубо. Но это Ёнджун. Последнее, что он хочет делать, — это быть грубым с Бомгю. Уён провожает его до маленького коридора своей квартиры и громко целует его в щёку на прощание. — Пожалуйста, скажи, что переспишь с кем-то другим сегодня. — Это так важно? — смеётся Ёнджун, застёгивая пуговицы на пальто. Скорее всего, он вернётся в общежитие и заснёт на нерасправленной кровати под размеренный стук дождя за окном. Он рано встаёт. Ему нужно успевать приходить в хореографический зал до первых практических занятий. — Это дело принципа, — говорит Уён и мягко добавляет. — К тому же, you deserve a treat, самый талантливый мальчик в городе. Ёнджун хочет сказать ему, что это не талант, чтобы не быть неискренним с человеком, который должен его понимать, но вежливо улыбается и закрывает за собой дверь вместо этого. Ёнджун возвращается в студенческий городок пешком, по промокшему асфальту, в котором отражается размытый свет уличных фонарей, и думает о том, что взрослеет. Это не только окончание университета, поиск работы, будущий поиск квартиры, свои кружки из разных керамических наборов на кухне — это безучастное осознание того, что никто не будет о нём заботиться в процессе. Он должен заботиться о себе сам. Это ощущается естественно — так же, как то, что месяца перетекают из одного в другой и волосы отрастают со временем, но это незнакомо. Ёнджун был лучшей версией самого себя всю свою жизнь, и обычно, когда он сталкивается с чем-то незнакомым, он хочет его впечатлить. И, дело в том, что это не всегда работает. Во всяком случае, это не работает с взрослением и не работает с Чхве Бомгю. Ёнджун видит его в холле на первом этаже четвёртого корпуса общежития, стучащим по торговому автомату ладонью, в футболке с эмблемой какой-то рок-группы не по размеру. Ёнджун подходит ближе и припадает к автомату плечом: — Тебе нужна помощь? Бомгю ещё раз ударяет по корпусу рукой. Застрявшая между полками и стеклом упаковка печенья не двигается с места. — Нет. Ёнджун хмыкает, но следит за тем, как Бомгю борется с автоматом, не вмешиваясь. Его футболка сползает с его плеча, и Ёнджун смотрит на кожу и выступающую кость ключицы под растянутой выцветшей тканью и бессознательно сжимает и разжимает кулаки в карманах пальто, чтобы не дотронуться до неё. Не дотронуться до Бомгю. Это пройдёт. Это пройдёт. Ёнджун не знает, как успокоить себя иначе. Это пройдёт так же, как прошли шесть месяцев последнего академического семестра и как прошёл март. Это пройдёт, потому что это Бомгю. Он скажет что-то ранящее ещё больше, чем то, что он сказал в мужской раздевалке в декабре. Он будет молчать, глядя Ёнджуну в глаза. Он будет любить девушек, становиться старше, тоже, и в какой-то момент от него останется только паранойя, влажная мечта, что-то нежное, бледное, звёздно-дымчатое, похожее на привидение. Оно будет преследовать Ёнджуна, всегда, как и должно: поселится в его доме и будет прятаться в его шкафу. Но это пройдёт. Это пройдёт. Бомгю припадает к стеклу торгового автомата лбом с глухим стуком. — Можно я помогу тебе? — ещё раз спрашивает Ёнджун, аккуратно. Бомгю не двигается несколько секунд, прежде чем кивнуть. Ёнджун ударяет по автомату рукой. Печенье падает вниз. — У тебя всё получается, да? — спрашивает Бомгю. Ёнджун не может повторить его интонацию. Она нейтральная, но Бомгю выглядит обиженным. Ёнджун наклоняется, чтобы достать мятую упаковку из устройства выдачи, и протягивает её ему. Он принимает её молча. Его рука тёплая. Ёнджун замечает тонкие бумажные и струнные порезы на подушечках его пальцев. — У меня не получается всё, — говорит он. Бомгю пытается разорвать упаковку руками. — У меня не получается почти всё, на самом деле. Бомгю качает головой. Его пальцы соскальзывают с полиэтилена. Он подносит упаковку к губам и открывает её зубами, сплёвывая оторванную полосу переработанного пластика себе на ладонь. — Не идеализируй меня, — просит Ёнджун. — Я ни за что не стал бы, — фыркает Бомгю и откусывает край печенья. На его губах остаются миндальные крошки. Он смахивает их пальцами. — Ты вкладываешь во всё время и усилия, — он прислоняется к стеклу спиной. — И поэтому у тебя всё получается. И, если ты не признаёшь этого, ты часть проблемы. Ёнджун насмешливо изгибает бровь: — Какой проблемы? Бомгю смотрит ему в глаза, почти очарованно; головокружительно. Ёнджун думает, что они не ссорятся только потому, что оба слишком сильно устали сейчас. — Все хотят быть тобой, хён, — говорит Бомгю. Ёнджун сдавленно смеётся. Его голос застревает в горле, звучит выше, чем обычно. — Ты тоже? Бомгю не отвечает, но заправляет тёмную прядь волос за ухо и не прерывает зрительный контакт. Необъяснимо. Это то, что у Ёнджуна не получается. Каждая следующая попытка узнать Бомгю делает его сложнее. Глубже. Всё так же нежно, сладко, невыносимо близко, когда он смотрит Ёнджуну в глаза, на тридцать второй раз, и на четыре тысячи пятый, и это страшно уязвимо, но что происходит в этой красивой голове? — Я устал, — говорит Ёнджун на выдохе и отводит глаза. — Мне нужно будет рано встать завтра утром. Я пойду к себе. — Хорошо, — говорит Бомгю. Ёнджун хочет сказать, чтобы он взял зонт со стойки с забытыми вещами, когда пойдёт к себе в корпус, чтобы не попасть под дождь, но не говорит. Бомгю легко отталкивается от стекла, тянет сползший рукав футболки до ключиц и слабо улыбается. — Доброй ночи, хён. Ёнджун возвращается к себе в комнату, ложится на мягкий плед, который ему подарила мама, и думает, что проблема не в том, чтобы испытывать чувства к кому-то, кому не нравятся парни, а в том, чтобы испытывать чувства к другу. К кому-то, кого пытаешься понять. К кому-то, кто, наверное, хочет начать понимать тебя. Ёнджун закрывает глаза и старается думать о чём-то другом. О том, как он обставит квартиру, когда выселится в июне и будет жить в месте, куда сможет приглашать друзей. О том, как заведёт кошку. Какой цвет, в который покрасит волосы, выберет следующим. О хореографии. Он засыпает, придумывая танцевальные шаги. 5. Субин паникует. Ёнджун сидит на его незаправленной кровати среди одеял и спешно сброшенных толстовок и следит за тем, как он меряет комнату шагами. Это четверг, и, дело в том, что в четверг должно произойти следующее: Самолёт Йевон приземляется в аэропорте в Инчхоне в четыре часа дня, и Субин, как хороший друг, должен встретить её возле второго терминала. Этап защиты проектов для грантового конкурса перенесли на два дня раньше, и Бомгю должен защищать свои материалы в шесть. Субин обещал сходить на комиссию вместе с ним. В семь он должен прийти в малый зал кампуса Намсан на Академический Ансамбль второкурсников, чтобы петь партию второго сопрано в проекте Тэхёна и Кая, потому что третий участник их тандема заболел. Субин физически не способен успеть сделать это всё, поэтому он открывает окно над своей кроватью, впуская в комнату общежития апрельский воздух, и на секунду Ёнджун думает, что он собирается выпрыгнуть. — Мне конец, — говорит Субин, разворачиваясь к нему лицом. Никаких суицидальных наклонностей, но в его голосе слышно зарождение потенциальной истерики. — Даже если я успею вернуться в кампус, я не смогу прийти к Тэхён-и и Хюнин-и, если буду сидеть в коридоре на защите, потому что Бомгю нельзя оставлять одного. И, если меня не будет на Ансамбле, они не смогут закрыть проект and I’m fucked, — он вымученно проводит по лицу ладонью. — I’m so fucked, и всё потому что я безответственный, несерьёзный, бестолковый, наплевательски относящийся ко всему и ко всем— — Эй, тише, капитан, — прерывает его Ёнджун, и Субин останавливается посреди комнаты в нелепой позе. — Всё окей. Timing just sucks, — кто-то включает традиционную корейскую музыку на улице, и в студенческом холле этажом выше репетируют этюды на расстроенном фортепиано. Ёнджун старается не морщиться. — Шиын не может сходить вместе с Бомгю? — У неё репетиции с трёх до семи сегодня, — Субин встряхивает головой. — Сумин тоже не может. Я написал Хисыну, но он пока не ответил мне, и у меня нет времени на это всё, и— — Я могу сходить на комиссию, если это поможет, — перебивает его Ёнджун и сразу же жалеет о том, что предложил. Субин поднимает на него глаза, комично полные надежды. — Чтобы ты успел на Ансамбль. — Это поможет, — говорит он и медленно выдыхает. — Это очень поможет, хён. Ты ведь знаешь, где он живёт? Бомгю. Ёнджун был в его комнате один раз, когда ходил ужинать с Каем в Хондэ в ноябре, и Кай попросил зайти в общежитие, чтобы взять кошелёк. Бомгю был в студии, но его присутствие всё равно ощущалось в их общей комнате ароматом двух смешанных между собой духов, гитарой у стены, чистым покрывалом на кровати, стопкой тетрадей и папок с нотами на письменном столе. — Да, — Ёнджун поднимается на ноги. — Не переживай, — он говорит это больше для самого себя, потому что Субин будет переживать несмотря ни на что. — Передавай Йевон привет, — просит он и на всякий случай спрашивает. — Если я приду к нему в половину шестого, будет хорошо? К Бомгю. Или во сколько мне стоит прийти? Ёнджун видит, как Субин вызывает такси до аэропорта в приложении, и не замечает, как начинает играть с кольцами на своих пальцах. — Конечно, хён, — говорит он, не отрываясь от экрана телефона. — Половина шестого. Идеально, — Ёнджун вытирает вспотевшие ладони о ткань джинсов и делает бесшумный шаг к двери, когда Субин коротко окликает его. — Хённим, — Ёнджун останавливается. Субин смотрит на него с благодарностью. — Спасибо. Ёнджун улыбается и отдаёт ему честь, прежде чем закрыть за собой дверь. Он переодевается три раза перед тем, как выйти из четвёртого корпуса, и останавливается на слишком тонкой рубашке в надежде, что она выглядит приемлемо классической, и расстёгивает на ней две верхние пуговицы. Когда он смотрит на своё отражение в зеркале в коридоре, ему кажется, что голубые волосы выглядят хуже, чем месяц тому назад. Их нужно покрасить снова. Сообщения от Субина приходят на его телефон, пока он идёт по ветреному, залитому оранжевым светом кампусу: селфи с Йевон на фоне здания аэропорта. Длинное: хён, я написал Бомгю. предупредил, что ты сходишь на его защиту вместо меня, и он ответил, что, цитирую, «лучше сдохнет» и «пойдёт один», потому что он маленький гадёныш, но, зная его, он изведёт себя, если с ним никого не будет. поэтому, пожалуйста, сходи с ним. скорее всего, he will bitch about it, но я заглажу вину, окей? угощу тебя ужином или что угодно. просто не бросай его, пожалуйста. Короткое: прости за это всё though. Ёнджун отправляет ему некрасивое жёлтое эмодзи в виде руки, показывающей большой палец вверх, в ответ и переключает телефон на беззвучный режим. Он поднимается на третий этаж пятого корпуса и стоит в коридоре несколько минут, чтобы постучать в комнату Бомгю и Кая ровно в половину шестого. Бомгю открывает дверь, встречается с Ёнджуном взглядом и тянется, чтобы захлопнуть её. Ёнджун успевает подставить ногу между дверью и проёмом и чувствует, как тяжёлое дерево со всей силы ударяется о мозоль на его лодыжке. Бомгю отпускает дверную ручку и делает широкий шаг назад. — Я написал Субину, чтобы ты не приходил, — говорит он. — И он написал мне, чтобы я всё равно пришёл, — говорит Ёнджун, открывая дверь перед собой. Бомгю стоит посреди коридора, босой, в строгой белой рубашке, незаправленной в брюки. Он выглядит нервно. Ёнджун не переступает через порог и надеется, что звучит достаточно безразлично. — Я просто составлю тебе компанию. Чтобы тебе не было скучно ждать своей очереди. — Мне не нужна компания, — говорит Бомгю, раздражающе уверенно. Ёнджун делает глубокий вдох и выдыхает через нос. — Ты же хотел, чтобы Субин пошёл с тобой. — Да, — с губ Бомгю срывается смешок. Ёнджун видит разбросанные по ковру листы с черновиками за его спиной. — Потому что его присутствие успокаивает меня, — он сжимает край рубашки пальцами и делает ещё один шаг назад. — Меня не успокаиваешь ты, хён. Ты меня тоже, — хочет ответить Ёнджун, искренне, но вместо этого устало прикрывает глаза и терпеливо повторяет: — Я пообещал Субину, что схожу с тобой, Бомгю-йа. — Да господи, Ёнджун-хён, — Бомгю смотрит на него, и его лицо искривлено раздражением, но он всё равно выглядит красивым. — Ты издеваешься? Ты издеваешься надо мной или, — он прикладывает ладонь ко лбу и зажмуривается. — Все будут смотреть на тебя, если ты пойдёшь. Все будут думать только о тебе. На тебе будет всё внимание, и ты будешь отвлекать всех, и все захотят поговорить с тобой, и все будут улыбаться тебе, и, — он не договаривает и поднимает глаза на Ёнджуна. — Пожалуйста. Просто уйди. Пожалуйста, — его голос звучит почти отчаянно. — Я справлюсь один. — Я знаю, — серьёзно говорит Ёнджун. — Я не ставлю твою самостоятельность под сомнение. Я предлагаю дружескую поддержку. Точно такую же, которую ты так щедро оказывал мне в начале зимы. — Она мне не нужна, — перебивает его Бомгю и говорит тише, чётче. — С тобой тяжело дружить, Ёнджун-хён, потому что все хотят быть твоими друзьями, — он кривится. — Ты можешь оказывать свою дружескую поддержку им. И это так по-детски ранимо, что Ёнджуну становится смешно. Он медленно качает головой. — Я не буду говорить ни с кем кроме тебя. Я обещаю, — говорит он. Из Бомгю вырывается громкий, горький смешок, и Ёнджуну кажется, что он боится слов, которые скажет следующими. — Тогда ты будешь отвлекать меня. Ёнджун смотрит ему в глаза. — Я буду молчать, — говорит он. Бомгю выпускает край рубашки из рук. — Это достаточно комфортные условия для того, чтобы ты просто разрешил мне находиться рядом с тобой, my prince? — Ёнджун насмешливо изгибает бровь. — Я не скажу ни слова, пока ты не попросишь. Просто позволь мне сходить с тобой, окей? — Бомгю встревоженно скользит взглядом по бежевым стенам в коридоре. — Субин убьёт меня, если я этого не сделаю. Бомгю шумно сглатывает, и Ёнджун видит, как кадык двигается под его кожей и как его взгляд не может задержаться ни на чём дольше, чем на секунду. — Субин-хён не способен на убийство, — наконец говорит он, и Ёнджун закатывает глаза. Бомгю не отвечает на его вопрос и молча уходит вглубь комнаты. Ёнджун аккуратно прикрывает дверь у себя за спиной и остаётся в конце коридора, в приглушённом свете энергосберегающей лампы. Позже вечером обещали дождь. Бомгю ходит по комнате, собирая листы с пола, и несколько раз спотыкается о свои же босые ноги. Он складывает черновики в ровную стопку на краю кровати рядом с распечатанным планом презентации для защиты, расправляет плечи и надевает пиджак. — Пойдём, хён, — говорит он, когда выходит в коридор, проскальзывая между стеной и Ёнджуном, не поднимая на него глаз, и открывает дверь. — Не говори мне ничего, пока мы будем там, — добавляет он тише. — Я не умею справляться с тревогой, и разговоры делают только хуже. Ёнджун кивает. Бомгю бросает на него короткий, отстранённый взгляд и снова опускает глаза. Ёнджун замечает, что у него дрожат руки. Он слышал его музыку, когда Бомгю включал её Субину, случайно, обрывочно. Она хорошая. Ёнджун никогда не писал музыку для себя — только тексты или несложные мелодии для обязательных курсов, поэтому он не может оценивать то, что пишет Бомгю, с профессиональной точки зрения, но ему нравится. Это красиво. Ёнджун не знает, что может думать ещё, кроме того, что Бомгю много работает, много знает и много чувствует, и Ёнджун хочет, чтобы он берёг себя. Чтобы он не хотел быть таким же, как Ёнджун. Чтобы он не запирался внутри этого: музыки, текстов, студий, зеркальных стен в залах. Чтобы не боялся думать об этом и о себе. Чтобы думал о себе больше. В главном здании университета холоднее, чем на сеульских улицах, после того, как в нём отключили отопление. Ёнджун и Бомгю сидят в коридоре вместе со студентами с факультета Композиции, которых Ёнджун никогда не видел раньше, и ждут, когда женщина, выглядывающая из аудитории раз в десять минут, назовёт имя Бомгю. В коридоре тихо. Кто-то листает свои черновики и планы выступлений. Узкая форточка под потолком открыта, и из-за неё доносятся голоса проходящих вдоль корпуса студентов. Ёнджун откидывает голову на спинку дивана и смотрит на полоску неба, видимую из-за мутного стекла. Он знает, что девушка, сидящая напротив них у противоположной стены, смотрит на него, и знает, что Бомгю видит это тоже. Ёнджун делает всё, чтобы не встречаться с ней взглядом. Бомгю читает свои записи, медленно и сосредоточенно, откладывая листы, которые просмотрел, в сторону в правильном порядке. Ёнджун смотрит на него краем глаза; на то, как бережно его руки расправляют смятые в папке бумажные края. Из аудитории доносится чьё-то имя, и Бомгю вздрагивает. Парень, сидящий дальше по коридору, встаёт со своего места и заходит в помещение вслед за назвавшей его имя женщиной. Ёнджун смотрит ему в спину и плавно переводит взгляд на Бомгю. Он мелко трясёт ногой. Он правда не умеет справляться с тревогой. Разве курс Сценической Речи и Введения в Публичные Выступления не обязательный для всех на первом курсе? Ёнджун не думает об этом, но просто кладёт тёплую узкую ладонь на его колено и несильно сжимает, заставляя Бомгю остановиться. Он поднимает взгляд на Ёнджуна, и Ёнджун отводит глаза, но не убирает руку с его ноги и чувствует, как Бомгю неуверенно кладёт свою ладонь поверх его. Ёнджун знает, что они вряд ли могут успокоить друг друга: их редко прекращающаяся игра в Push and Pull с хождением по краю не подразумевает этого — но физический контакт может. Он водит медленные, успокаивающие круги по ткани брюк Бомгю рукой и слышит, как он рвано дышит рядом, всё ещё взволнованный, но неподвижный. Живой. Нежный. Ёнджун думает, что с Бомгю тяжело дружить, потому что к нему сложно не испытывать чувства, которые сильнее, чем дружеская симпатия. Потому что он цепляется за пальцы Ёнджуна своими длинными и слабо дрожащими и переплетает их, тепло и осторожно. Потому что их сцепленные руки остаются лежать на его колене. Потому что он пахнет кедровым деревом и чистым хлопком. Он красивый и знакомый в своём упрямстве, настойчивости, сложном характере, потому что Ёнджун точно такой же. Они сидят, держась за руки, пока женщина не называет имя Бомгю и он не встаёт с дивана, выпуская ладонь Ёнджуна из своей. Он поспешно берёт стопку черновиков в руки, судорожно прижимает её к груди и бросает последний нечитаемый взгляд на Ёнджуна, прежде чем скрыться в аудитории. Ёнджун улыбается ему и надеется, что Бомгю успел это увидеть. Он смотрит на открытую форточку под потолком, чтобы не сверлить дыру в экране телефона, наблюдая за тем, как идут минуты. Закат красный, вырывающийся из-за дождевых туч тёплыми розовыми столпами света. Ёнджун надеется, что в аудитории есть окна и Бомгю видит небо, пока комиссия слушает его материалы. Бомгю всегда выглядывает из окна в комнате Субина, когда приходит к нему. Это что-то значит, да? Это значит, что Ёнджуну нужно перестать обращать на это внимание и сосредоточиться на чём-то другом: на работе, на том, чтобы купить оливковую маску для сухих волос; на том, чтобы начать встречаться с кем-то, строить отношения, не бояться появляться рядом с гей-барами в Йонсангу. Если Ёнджун по-настоящему собирается заботиться о себе сам, ему нужно престать ранить себя, а это: Бомгю и мысли о нём — ранят. Бомгю выскальзывает в коридор, всё ещё прижимая свои черновики к груди, спустя десять минут. Ёнджун поднимается на ноги и старается подбадривающе улыбнуться, но Бомгю проходит дальше по коридору, не останавливаясь, и Ёнджун не успевает заглянуть ему в лицо и уловить его выражение, чтобы сделать предположение о том, как прошла комиссия. Он подхватывает сброшенный Бомгю пиджак с дивана и идёт по коридору вслед за ним широким шагом, пока женщина из аудитории строго называет следующее имя из списка. Бомгю ждёт его в холле. — Всё в порядке? — спрашивает Ёнджун. — Да, — отвечает Бомгю и задерживает взгляд на его руках, сжимающих ткань его пиджака. — Они скажут результаты через три недели. Неважно. Мы можем выйти? Мне нужно подышать. Ёнджун кивает, и они выходят на улицу, сохраняя дистанцию в два шага между собой. Бомгю проходит всего несколько метров по сухому асфальту, занесённому лепестками цветущего у аллеи степного миндаля, и внезапно останавливается, и, когда Ёнджун равняется с ним, он размазывает слёзы по лицу тыльной стороной руки и дёргается, чтобы отвернуться. — Не смотри, хён. Ёнджун послушно делает шаг назад. Бомгю стоит к нему спиной. Ёнджун видит, как трясутся его плечи и как отчаянно он сжимает стопку бумаги в руках. — Всё в порядке, — навзрыд говорит он. — Если что. Всё в порядке. Я в порядке. Они похвалили меня. Я просто, — он роняет несколько листов из стопки себе под ноги и плачет ещё громче. — Я перенервничал. Всё в порядке. Я в порядке. Ёнджун знает, что это такое: он перестал плакать после каждого своего выступления только в конце третьего курса. Его преподаватели говорили, что это признак профессионализма. Скорее всего, профессора Бомгю говорят ему то же самое: эмоции не могут находиться внутри долго, и им нужен выход, не только в искусственном артистичном виде, но в сыром, беспорядочном и уродливом. Хотя Ёнджун не считает это уродливым — его отец считает. Последний, кем Ёнджун хочет быть, — это его отцом. Бомгю громко шмыгает носом. Ёнджун опускает беспомощный взгляд на свои ладони. Ему нужно сделать то, что сделал бы Субин. — Я могу обнять тебя, — экспериментально говорит он. — Мне стоит обнять тебя? — Нет, — отзывается Бомгю и сдаётся, выпускает стопку черновиков из рук. Они разлетаются по асфальту, разнесённые ветром. — Окей, — спокойно говорит Ёнджун, хотя его рёбра болят от того, как тяжело ему становится дышать. — Скажи, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, ангел. Бомгю мотает головой, и Ёнджун видит, как он полностью закрывает лицо ладонями. Красная полоса света на горизонте становится всё более тонкой, и воздух начинает пахнуть дождём. Ёнджун расправляет пиджак и бережно накидывает его Бомгю на плечи. Он наклоняется, чтобы собрать бумагу с земли, пока Бомгю плачет, и его всхлипы медленно становятся всё более редкими и тихими. Ёнджун выпрямляется. Бомгю убирает руки от лица. Его кожа невероятно розовая и блестящая из-за слёз. Он выглядит прекрасно. Он мог бы быть перепачканным кровью, с нервно разодранным акне на щеках, уставшим, болезненным, плохо расчёсанным, и Ёнджун всё равно подумал бы, что он самый прекрасный человек в городе. Это скручивает его органы изнутри. Ветер треплет его тёмные волосы, и Ёнджун протягивает руку вперёд и заботливо заправляет непослушную чёлку ему за уши. — Я провожу тебя до общежития? — тихо спрашивает он. Бомгю кивает. Ёнджун прикладывает усилие, чтобы не дотронуться до его щеки пальцами. Не смахнуть слёзы у него из-под глаз. Бомгю делает это сам, сильно надавливая на веки ладонями, и Ёнджун слабо, тронуто улыбается самому себе и отворачивается. Небо темнеет, пока они идут до корпусов общежития, молча. Ёнджун бредёт чуть позади и смотрит Бомгю в затылок. О чём он думает? Потому что Ёнджун думает о: кедровых лесах, кошках, музыке, играющей в стерео, порезах от гитарных струн на подушечках пальцев, короткой, взрослой жизни, его руках у Бомгю под рубашкой, восьми миллиардах человек на Земле, нарушенных обещаниях, которые он даёт самому себе, дожде. Он начинается, слабо, когда они приближаются к пятому корпусу. У него не горят фонари. Бомгю останавливается в тёплой темноте и оборачивается к Ёнджуну. — Я могу подняться один, хён, — говорит он. — Я не сомневаюсь, — говорит Ёнджун, и Бомгю застенчиво улыбается, и это почти разрушает Ёнджуну жизнь. — Но тебе стоит написать Субину, что всё хорошо. Я думаю, он переживает. Бомгю кивает. — Я напишу, — он опускает взгляд на асфальт. Капля дождя падает на его макушку. Он делает маленький, неуверенный шаг вперёд. — И, — он поднимает глаза. — Спасибо, хён, — его взгляд мерцает в темноте: из-за того, что он плакал; из-за того, что внутри него что-то горит. — I’m kind of a menace to you all the time. — Kind of, — из Ёнджуна вырывается неестественно громкий смешок. Бомгю шумно втягивает воздух носом. — Прости, — он забирает стопку бумаги у Ёнджуна из рук, скользит по своим губам языком, и Ёнджуну кажется, что он хочет сделать ещё один шаг ближе, но передумывает, — Спасибо. Ещё раз. Я соврал, когда сказал, что, — он не смотрит на Ёнджуна. — Что, — он не договаривает и встряхивает головой вместо этого. — Неважно, — он делает неустойчивый шаг назад. — Спокойной ночи, хён. Ёнджун мягко улыбается. — Спокойной ночи, Бомгю-йа. И, когда Бомгю отворачивается и делает шаг в сторону здания общежития и Ёнджун собирается уйти, чтобы не мокнуть под дождём, Бомгю останавливается, оборачиваясь, подбегает обратно к нему и целует в щёку, смазанно и быстро, и его пальцы цепляются за предплечье Ёнджуна, и он шепчет: — Спасибо, хён, — ещё раз и отступает, выпуская тонкую, белую ткань рубашки из рук. — Не мокни. Он скрывается за дверями общежития, и Ёнджун остаётся стоять на мокром асфальте с кашей из розовых, белых, сладко пахнущих лепестков под подошвами лоферов. Расстояние между кожей на его щеке и его губами кажется бесконечным, и Ёнджун очерчивает его пальцами, словно ему дали пощёчину. Чёрт. 6. Ёнджун ходит в Волонтёрский Центр каждые выходные, чтобы занять голову и руки, в апреле. Иногда ему кажется, что Сумин смотрит на него с искренним беспокойством, но всё равно всегда находит для него работу, поэтому он выбирает не обращать на это внимание. Он знакомится с девушкой с третьего курса Актёрского, Чжоный, когда они разбирают коробки с пожертвованиями для детских домов вместе, и она много разговаривает и смеётся. Ёнджун приглашает её поужинать в Кансогу вместе с ним и Сумин, и она рассказывает про своего парня из Пхаджу весь вечер. Ёнджуну нравится её слушать — ему кажется, что он часть общества так: когда он проводит дни в комнате Субина и он не может перестать говорить о Йевон, и когда Тэхён в шутку пересказывает ему сплетни из спортзала, в который ходит. Так Ёнджуну есть что рассказать двоюродной сестре и маме. Он пытается заполнить себя связями и близостью, скачивает Hornet и удаляет на следующий же день, но зато видится с Уёном, и он знакомит Ёнджуна со своим парнем и несколькими своими друзьями из танцевальной студии, и его парень вежливый, совсем не похожий на Уёна. Они сидят на его кухне, и Ёнджун флиртует с одним из его друзей от скуки. Он оставляет Ёнджуну свой номер телефона в конце дня, и Ёнджун улыбается ему и не знает, как записать контакт, потому что забывает его имя. Когда он возвращается в студенческий городок, он чувствует себя испорченным изнутри, как молоко, которое оставили на подоконнике в полдень. Тэхён говорит, что это кризис четверти жизни, но, при всём уважении: что Тэхён может понимать в жизни и четвертях? Он родился в двадцать первом веке и использовал обсуждение мультфильмов про плохо анимированных пингвинов как вербальное ухаживание в семь лет. Ёнджун хорошо справляется с собой и жизнью: он ищет квартиру, которую сможет начать снимать в июле, недалеко от района, в котором живёт его мама, но на достаточном расстоянии, чтобы быть полностью сепарированным. Он покупает набор ароматических свечей с запахом мимозы и бальзамического масла. Он снова красится в голубой. Хэштег Healing. Но в основном Ёнджун танцует. Это изолирующее занятие, как ни странно: Ёнджун запирается в хореографическом зале и выпивает бутылку минеральной, нагретой спустя два часа, проведённые в рюкзаке, воды залпом. Ему кажется, что его плечи стали шире после того, как он выпустился из Академии: больше ненамеренных занятий спортом, меньше тревоги — нужно уточнить у Тэхёна, заметил ли он какие-то изменения. Он эксперт в таких вещах. Субин угощает Ёнджуна ужином через несколько дней после того, как он ходит на комиссию с Бомгю, извиняется снова и платит за две тарелки яки удона, которые Ёнджун съедает без зазрения совести. Возмещение ущерба. Бомгю заглядывает в зал в пятницу, держа два больших стакана холодного американо и бумажный пакет из кофейни в кампусе в руках, когда Ёнджун работает над последним блоком шагов в хореографии. Ёнджун ставит музыку на паузу, когда замечает его, и оборачивается, растерянный. — Субин-хён сказал, что ты будешь здесь, — говорит Бомгю, стоя в дверях. Он, во фланелевой рубашке, с пушистыми и выгоревшими на весеннем солнце волосами, поднимает два покрытых конденсатом стакана выше. — Я купил тебе кофе. Ёнджун замечает большой бордовый синяк на подъёме своей стопы. Его кеды со стоптанными задниками валяются под столом со звуковой аппаратурой в противоположном углу зала. — Зачем? — спрашивает он. — В знак благодарности. За то, что был со мной, пока я, — Бомгю не договаривает и мнётся на пороге. — Я могу зайти? Ёнджун кивает. Бомгю проскальзывает в зал, и Ёнджун окидывает своё отражение в зеркале оценивающим взглядом и поспешно приглаживает торчащие во все стороны голубые волосы ладонью. — Ты обедал? — спрашивает Бомгю, когда ставит кофе и бумажный пакет на стол, заваленный проводами, кабелями от микрофонов и пустыми бутылками из-под воды и холодного чая. Ёнджун подбирает свои кеды со скользкого паркета и качает головой. Бомгю наигранно громко ахает. — Уже семь вечера, хён! Ёнджун хмыкает. В апреле он решает, что они друзья: он и Бомгю. Его хрупкое, перенапряжённое энергетическими напитками и сахаром сердце не вынесет, если они не будут друзьями. К тому же, называя вещи, Ёнджун делает их проще. Всё просто, если он и Бомгю — друзья. Друзья могут не ладить иногда. Друзья совершают и исправляют ошибки. Друзья целуют друг друга в щёки, по-дружески, иногда. Simple as that. — Не тебе упрекать меня по поводу сбитого режима питания, — говорит Ёнджун и выключает Bluetooth на телефоне. — Но я закрою на это глаза, если ты принёс мне еду. Бомгю гордо указывает на бумажный пакет на столе. Ёнджун удовлетворённо улыбается. Он обедает, сидя на полу, пока Бомгю сидит в метре от него и медленно тянет американо через трубочку. Он принёс ему холодный безвкусный сэндвич, но этого достаточно. Ёнджун не помнит, когда кто-то приносил ему еду в последний раз. Наверное, Тэхён в Сан-Хосе. Или Субин в начале первого курса. Он доедает сэндвич, комкает обёртку руками и бросает её в угол, в котором лежат оставленные кем-то раздавленные пластмассовые стаканы. Бомгю выжидающе смотрит на него, и, когда Ёнджун внимательно смотрит на него в ответ, он мгновенно отводит глаза. С губ Ёнджуна срывается лёгкий смешок. — Что? — Бомгю хмурится. Смущение расходится по его лицу и шее красными пятнами, под фланель, хлопковую ткань футболки и ниже. — Что? — передразнивает его Ёнджун и притягивает колени к груди. — Ты ведёшь себя дружелюбно, — он улыбается и подносит свой стакан кофе к губам, делая короткий глоток через открытую крышку. — Я чувствую подвох. — Здесь нет подвоха, — серьёзно говорит Бомгю. Ёнджун вопросительно изгибает бровь. Бомгю играет с рукавом своей рубашки. — Я хотел извиниться. Ёнджун сводит брови и медленно ставит стакан на пол, и конденсат стекает на паркет холодными каплями и остаётся на нём блестящим мокрым следом. — За что? — За всё, — Бомгю смотрит на свои ладони. — За то, что сказал тебе в декабре. — Ты уже извинялся за это, — перебивает его Ёнджун. Бомгю медленно сжимает руки в кулаки и складывает их у себя на коленях. — Ты слишком легко меня прощаешь, хён, — говорит он. Из Ёнджуна вырывается мягкий, понимающий смешок. Господи, Бомгю так легко любить. — Тебе это не нравится, да? — спрашивает он, стараясь звучать как можно менее насмешливо. Бомгю поднимает глаза. — Я никогда не хочу обидеть тебя по-настоящему, хён, — говорит он, открыто. Это ощущается как рваная рана. Ёнджун боится в неё заглянуть. — Это звучит как отвратительное оправдание, но, когда ты рядом, — Бомгю запинается, кривясь от своих же слов. — Когда я рядом с тобой, мне хочется нести какую-то чушь. Даже сейчас. Почти всегда, — он давится горьким смешком. — Это ужасно. Прости. Он устало морщится и прячет лицо в ладонях. Ёнджун чувствует, как его губы расплываются в улыбке, и он не может её контролировать, нежную и простую, поэтому говорит: — Если это тебя успокоит, — он аккуратно цепляется за запястье Бомгю пальцами, заставляя его отнять руки от лица. — Мне тоже хочется говорить странные, глупые вещи рядом с тобой. Бомгю недоверчиво изгибает бровь, но ничего не говорит. Ёнджун поднимается на ноги, забирая стакан кофе с собой, и делает ещё один глоток. — Хочешь увидеть прыжок пять-сорок? — спрашивает он и ставит стакан обратно на стол с аппаратурой. — Никто не видел его в моём исполнении раньше, — с драматичной серьёзностью говорит он и вышагивает из изношенных кед. — В основном потому, что он ещё плохо у меня получается, но, — он делает шутливый реверанс. — Раз ты здесь, я готов устроить шоу. Он улыбается и ловит взгляд Бомгю в охлаждённом кондиционерами воздухе. Он улыбается Ёнджуну в ответ. И Ёнджун прыгает, удивительно легко. Он всё равно теряет равновесие на приземлении, но даже так у него получается лучше, чем два часа назад. Он делает несколько простых прыжков через зал, останавливаясь на его противоположной стороне, коротко улыбается своему отражению, синему и подвижному, и оборачивается к Бомгю. Его взгляд горит, и он смотрит на Ёнджуна снизу вверх. — You’re such a show-off, хён. — Я споткнулся, — возмущённо напоминает Ёнджун, потому что он правда не пытается Бомгю впечатлить. Его глаза, внимательные и насмешливо сощуренные, скользят по его телу. — Whatever you say, show-off, — незлобно говорит он и звонко смеётся, когда Ёнджун закатывает глаза. — Это красиво, хён. Очень. Он хочет сказать что-то ещё, но закусывает кончик языка и улыбается. Ёнджун смотрит на него, расслабленно и долго, и решает не спрашивать. 7. Они празднуют возвращение Йевон на открытой веранде у театральной части университетского корпуса в начале мая, и там, конечно же, нельзя пить, но Ёнджун пьяный уже через сорок минут после того, как приходит туда. Это вина Тэхёна, потому что, как только Ёнджун обнял Йевон в качестве приветствия и пожал руки всех их знакомых, Тэхён появился из-за его спины с непрозрачным стаканом чего-то шипящего и жёлтого, как иллюзионист-любитель, и искушающе сказал: — Хён, я смешал соджу, спрайт, ликёр юдзу, бадьян и коньяк. Хочешь попробовать? И, конечно же, Ёнджун хотел. Это конец первой недели мая, и Сеул тёплый и душистый, приветливый после долгих апрельских дней, полных ливней. Бомгю должен узнать результаты грантового конкурса в шесть вечера на последнем общем собрании сегодня, и Субин, ответственный за закуски и всё мероприятие в целом, охраняет миску с брауни и печеньем с шоколадной крошкой для него. Ещё нет восьми, но небо розовое и высокое, и Ёнджун смотрит на него и кучевые облака у горизонта и улыбается. Шиын заглядывает в его стакан, и её глаза становятся неестественно большими. — Только не говори, что пьёшь то, что сотворил Тэхён-и, оппа, — говорит она. Ёнджун виновато улыбается и пожимает плечами. Шиын забирает стакан из его рук, щурится, рассматривая его содержимое, и не возвращает обратно. Ёнджун не обращает на это внимание. Йевон ловит его за запястье и серьёзно говорит, что ему стоит продолжать приходить к ней в квартиру в Новонгу, чтобы танцевать, потому что Ари его любит. Ёнджун смеётся, и Йевон ласково улыбается и спрашивает его про работу — она собирается начать искать её тоже и думает о том, чтобы попробовать отправить резюме в Европу после восьми месяцев практики. Ёнджун не знает, хочет ли вернуться в Америку: жить там проще и безопаснее, и это его подростковая мечта — двухэтажный дом с живой изгородью в Калифорнии на побережье, поцелуи солнца на коже, морская соль в волосах, базилик в горшках на террасе, международная танцевальная студия. Но, в то же время, он не может представить себя не здесь через год. Через пять лет. Всегда. У него начало получаться приземление прыжка 540. Он понял, что танцевать контемпорари в чешках намного удобнее и безопаснее и купил себе две пары — взрослое финансовое вложение. Весна ощущается как облегчение, которое Ёнджун ждал с последней защиты проекта. Он хватается за него и бережно и крепко держит в руках, пока Сеул цветёт и кажется знакомым и родным, даже если здесь всё ещё бывает страшно. Какая-то его часть понимает, что это связано с Бомгю: и чувство облегчения, освобождающее грудную клетку и лёгкие, и испуг. Они пересекаются в университетских холлах, общежитии, на территории кампуса и улыбаются или кивают друг другу, и всё возвращается в вежливый, сдержанный нейтралитет, к которому сложно привязаться. Бомгю спокойный и красивый, и Ёнджун заставляет себя не думать о нём, чтобы не ломать непрочную связь, которую — он надеется — сможет назвать дружбой через несколько лет. Ведь они друзья. Потому что Бомгю нравятся девушки. На собрании волонтёров Сумин рассказывает о том, что Бомгю ходит ужинать с его знакомой с четвёртого курса факультета Композиции, Хиджин, иногда, и Ёнджун выдавливает из себя улыбку ей в ответ и думает, что это хорошая новость. Должно быть, у них много общего. Это хорошо. Ёнджун так и не вспоминает имя того друга Уёна, который дал ему свой номер, но всё равно пишет ему несколько раз. Они так и не встречаются. Небо становится сиреневым, когда Бомгю приходит на веранду. Ёнджун сидит на её ступенях рядом с Субином и двумя мисками с разными видами печенья и пропускает всё, что говорит Субин — кажется, что-то, связанное с аниме, — мимо ушей. Бомгю улыбается и смотрит на них сверху вниз. — Я получил грант, — непринуждённо говорит он, так, будто бы глобально это ничего не значит, но его глаза светятся. Субин вскакивает на ноги, чуть не опрокидывая миску с брауни на Ёнджуна. — Чхве Бомгю! Кто-то радостно смеётся на веранде, и новость разносится по воздуху сладким, несущим запах цветущей сливы ветром. Кто-то поздравляет Бомгю, пока Субин сжимает его в долгих объятиях, и Ёнджун слишком пьян, чтобы встать, поэтому он остаётся на деревянных ступенях и улыбается, потому что кто-то треплет Бомгю по волосам широкой ладонью, и он смеётся, и это сахарный сироп, чистый воздух; ощутимое, растекающееся под кожей адреналином присутствие. Ёнджун хочет его и боится об этом думать. Бомгю подходит к нему спустя время, зацелованный в щёки и взъерошенный после объятий с Каем, всё ещё держащим его за руку. Сумин держит его под локоть, и Ёнджуну приходится запрокинуть голову назад, чтобы встретиться с ними глазами. Бомгю снова в пиджаке, и это выглядит смешно, потому что вокруг — бумажные стаканы с замаскированным под газированную воду и фруктовые соки алкоголем, зеленеющие клёны и их общие друзья. Бомгю выпускает ладонь Кая из рук, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. — Оппа, — бодро говорит Сумин. — Бомгю-йа получил грант! — Я слышал, — Ёнджун улыбается. Бомгю внимательно заглядывает ему в лицо в поисках особого выражения, но всё, что Ёнджун может дать, — это ленивая улыбка и задерживающийся на его искусанных губах взгляд. Бомгю аккуратно смахивает прядь волос с его лба, и Ёнджун прикрывает глаза и чувствует движение его тёплых пальцев рядом со своим лицом. — Поздравляю. Руки Бомгю легко и случайно касаются его плеч; электрический ток сквозь плотную ткань одежды. — Кто напоил тебя, хён? — спрашивает Бомгю, и Ёнджун слышит улыбку в его голосе. — Тэхён, — честно отвечает он, и Бомгю смеётся. Следующее, что Ёнджун помнит, — это то, как блюёт на кроссовки Кая, и Субин отводит его в комнату общежития. Не самый ответственный и взрослый поступок, но Ёнджун слышит смех Бомгю и видит его красивое, открытое лицо перед тем, как уйти с веранды, и думает, что, может, это не так страшно — дружить и оставаться здесь, хотя бы на время. 8. Весенний зачётный сезон начинается в конце мая. Ёнджун всё чаще засыпает, забыв снять линзы, и не знает, чем лечить гематому на подъёме стопы. Субин советует ему восемь разных кремов, и Ёнджун не может найти время, чтобы зайти в аптеку и купить хотя бы один. Он подписывает договор об аренде маленькой студии на пятом этаже многоквартирного дома в Чонногу с начала июля. Когда он встречается с арендодательницей, она не может перестать ахать и говорить о том, какой он красивый, и, когда он оставляет свою подпись в договоре, она шутливо спрашивает, собирается ли он приводить сюда девушек, и Ёнджун заставляет себя рассмеяться вместе с ней. Он делает вторую попытку познакомиться с кем-то через Hornet, и это заканчивается тем, что он игнорирует сообщения в четырёх диалогах. Шиын настаивает на том, чтобы она и Чжоный помогли Ёнджуну записать свою хореографию на видео, потому что, во-первых, они прошли курс Киносъёмки, а, во-вторых, ни Субину, ни Каю нельзя доверять камеру в руки, а Тэхён, Бомгю и Сумин слишком заняты зачётами и проектами, чтобы заниматься этим. Ёнджун соглашается. Позже он узнаёт, что Шиын и Чжоный просто нужно было сделать групповой проект со съёмкой в движении для одного из своих предметов, и технически его обманули, но теоретически он рад быть полезным. Он тратит вечер на то, чтобы написать резюме. Отправляет электронные письма в пять разных сеульских студий, и ответ приходит уже на следующий день. Его берут в каждую, хвалят за внушительное количество рекомендаций и его GPA, и Ёнджун сидит перед экраном ноутбука на полу в комнате общежития с открытыми окном и дверью в коридор, в горячем воздухе начала июня, и думает о том, что должен гордиться собой. Он правда гордится, просто: чувство вины живёт где-то внутри него, всегда; за то, что его одержимость и работу принимают за талант. Это не талант. Он не талантливый. Он смотрит на неразобранные картонные коробки из Сан-Хосе на полу своей комнаты и кусает губу. Субин стоит рядом с ним. — Когда ты съезжаешь? — спрашивает он. Он готовится к экзамену по Теории Музыки и делает перерывы на то, чтобы зайти к Ёнджуну и заставить его пообедать вместе с ним. Они ждут, когда вода в электрическом чайнике начнёт кипеть, чтобы залить ей лапшу, и Субин говорит, что им стоит есть больше овощей и фруктов, пока это их сезон. Ёнджуна хватает только на то, чтобы купить упаковку заранее промытой рукколы. — Через три недели, — отвечает он. Он думает, что может отдать большую часть своих вещей в Волонтёрский Центр. На полу стоят неоткрытые коробки с обувью, которую он купил в Штатах, но так и не смог начать носить. — Родители хотят привезти мне посуду и ещё какую-то технику, потому что в этой студии в Чонногу почти ничего нет, и, — Ёнджун замолкает и растерянно смотрит на раму распахнутого окна. — Может, это плохая идея. Может, мне стоило вернуться к матери и взять перерыв от всего. Кнопка на электрическом чайнике щёлкает. — От всего? — переспрашивает Субин. Ёнджун думает: от самого себя. От того, чтобы принимать взрослые рациональные решения. От того, чтобы делать вид, что он не хочет развалиться на части у всех на глазах, беспорядочно и некрасиво, и чтобы кто-то всё равно хотел любить его и продолжил им восхищаться. Ёнджун неопределённо ведёт плечом. — От того, чтобы держать всё под контролем, наверное, — говорит он. — Тебе не нужно держать всё под контролем одному, — мягко говорит Субин и разливает горячую воду по стаканам. — Но я представляю, — он опускается на край кровати Ёнджуна, и Ёнджун садится рядом с ним и благодарно принимает лапшу и пару бамбуковых палочек из его рук. — Ты можешь думать, что на тебя возложено больше ответственности, потому что ты старше и должен показывать пример тем, кто младше, or whatever, но, честно, хён, — Субин сдувает пар, поднимающийся из его стакана. — Всё окей. Ты можешь не держать под контролем совершенно ничего и валяться под Каннамским мостом в алкогольном угаре, и мы всё равно продолжим быть рядом. Ёнджун смеётся. — Я возьму это во внимание, Субин-а, — он нескладно наматывает лапшу на палочки. Субин удовлетворённо улыбается и отправляет в рот сразу половину стакана. Они едят молча, пока студенческий городок гудит за окном. Ёнджун думает о том, как поставит широкое зеркало во всю стену в студии в Чонногу, чтобы видеть себя, пока танцует. Как купит чай разных сортов, чтобы быть лучше, чем Уён, и расстелет матрас на полу. Как станет старше, и, может, в его жизни, взрослой и обычной, появится кто-то, кто отвлечёт его от сладкого двусложного имени на кончике его языка. Он глотает его, и оно пускает корни у него в животе. Это пройдёт. 9. Ёнджун ведёт свою маму в её любимый вьетнамский ресторан в субботу и просит помочь с выбором студии для работы. Она добро смеётся над ним, говорит выбрать ту, что будет ближе всего к его квартире, и треплет его по волосам. Кольца с её пальцев цепляются за выцветшие голубые пряди у него на затылке. Она рассказывает о шампанском, которое попробовала на открытии картинной галереи её подруги, о новых коллегах на работе, которым она показывала фотографии Ёнджуна на последнем корпоративном ужине; о том, что хочет съездить в Чеджудо со своей сестрой и её дочерьми в августе. — Онни сказала, что Джинсоль-и собирается взять с собой своего молодого человека, — говорит она заговорщическим тоном, который использует каждый раз, когда они начинают обсуждать семейные сплетни. Ёнджун видел парня своей двоюродной сестры только на фотографиях, но уверен, что его тётя будет в восторге: он работает стоматологом, и у него нет татуировок, а, как известно, это два главных критерия оценки потенциального зятя. — Если ты соберёшься поехать с нами, возьми свою подружку тоже. Ёнджун не доносит ложку фо до рта. Он идёт в гей-бар в Йонсангу в первый раз неделю назад вместе с Уёном и его парнем, ни с кем не знакомится, но пьёт вкусные разноцветные коктейли, пока парень Уёна рассказывает о том, как безуспешно пытается заставить его заняться сноубордингом. Ёнджун пинает Уёна в щиколотку под столом для профилактики. Когда они танцуют вдвоём позже, качаясь из стороны в сторону в центре бара, в котором не танцует никто, кроме них, похожие на двух влюблённых пенсионеров, и Ёнджун смотрит на них из-за стола, за которым они сидели, он чувствует что-то отдалённо напоминающее зависть. — Мам, — медленно начинает он. Она вскидывает брови, показывая, что слушает, и улыбается, размешивая острый суп палочками. Он закусывает губу и ищет правильные слова, но находит только: Бомгю. Чьи-то руки на его плечах. Чужие квартиры в Сан-Хосе. Блёстки на коже. Сахарную вату. Растерянный, неуверенный тон Бомгю, которым он говорит, что ему нравятся девушки. Ёнджун сидит за библиотечным столом рядом с ним, пока он готовится к экзамену по Инструментовке, и смотрит на его сосредоточенный профиль. Бомгю поднимает глаза. Ёнджун отводит взгляд. — Что? — Что? — по привычке передразнивает Ёнджун, и Бомгю кидает в него скомканным листом бумаги. Он промахивается. — Нет, серьёзно, — повторяет он. — Что, хён? Что? Ёнджун не знает. Он усердно выполняет долг хорошего хёна. Он уделяет Бомгю внимание. Он соглашается сидеть рядом с ним, пока он учится и повторяет билеты, делая вид, что ему интересны оркестровки Мориса Равеля. Делая вид, что то, что он проводит время с Бомгю, не доставляет ему удовольствие. — Ничего, — говорит он и опускает глаза на экран своего телефона. — Будь хорошим мальчиком и не отвлекайся. — Не указывай мне, что делать, — сразу же отзывается Бомгю, и Ёнджун устало вздыхает. Это так предсказуемо, но он всё равно ждёт этого с нетерпением каждый раз. Иногда ему кажется, что Бомгю ждёт этого тоже. Они смотрят друг другу в глаза через стол несколько мгновений, пока губы Ёнджуна не растягиваются в улыбке и он не говорит: — Brat. Ёнджун не может рассказать об этом матери. Он аккуратно откладывает ложку на край стола и набирает больше воздуха в лёгкие. — Я не встречаюсь с девушками, — говорит он на выдохе и смотрит на свои ладони. — Мне типа, — к коже приклеен пластырь с персонажами из «Унесённых призраками», который ему дал Кай, когда Ёнджун разодрал ладони о паркет, танцуя. Он зажмуривается. — Мне нравятся парни, мам. Он чувствует, как она нежно кладёт свою руку поверх его. — Хорошо, дорогой, — она улыбается, когда он поднимает на неё глаза; тепло и спокойно. — Тогда, если соберёшься поехать в Чеджудо вместе с нами, можешь взять с собой своего друга. Ёнджун смотрит на неё, замерев, и она отпускает его ладонь и снова берёт палочки в руки, продолжая есть свой суп. Её кольца блестят на пальцах, и Ёнджун вспоминает, как смотрел на них в детстве за обеденным столом, чтобы не смотреть на своего отца. — Не рассказывай об этом папе, — тихо просит он. — Пожалуйста. Она кивает, не переставая улыбаться. — Я бы не стала, милый, — говорит она и шутливо задевает ногу Ёнджуна своей под столом. — Он бы всё равно тебя не понял. Ему-то никто не нравится. Ёнджун улыбается ей в ответ и облегчённо думает: как хорошо, что он не его отец. Как хорошо, что он кого-то любит. 10. Ёнджун правда выбирает студию, которая находится ближе к Чонногу. Менеджер пишет, что он может начать работать с июля, и приглашает прийти и посмотреть залы в четверг. Ёнджун подписывает трудовой договор тогда же и чувствует приятное удовлетворение. Всё меньше шансов валяться под Каннамским мостом. Ёнджун пишет о том, что ему нужна помощь с тем, чтобы собрать вещи для выселения, в чат в KakaoTalk в последний день июня, и, удивительно, но Бомгю отзывается первым и приходит к нему в комнату через десять минут, в футболке на два размера больше, чем нужно, невыспавшийся и красивый. Ёнджун жалеет, что не замазал акне и тёмные круги под глазами на своём лице перед его приходом. Он даёт Бомгю короткую инструкцию по тому, какие вещи нужно собирать в коробки, а какие — в спортивные сумки и чемоданы, и они занимаются этим в тишине. Большая часть экзаменов уже прошла, и многие студенты уехали по домам, оставив кампус пустым и зелёным. Ёнджун думает о том, что, должно быть, Бомгю собирается уехать в Тэгу тоже. Они быстро справляются в четыре руки, и Ёнджун оглядывает уже пустую, просторную без вещей комнату, залитую белым солнечным светом, и думает, что это — открытое, чистое и голое пространство — очень похоже на то, что происходит в его сердце и голове иногда: Ёнджун здесь один, пока весь мир — снаружи. Бомгю оттряхивает ладони и говорит: — Вау. Ночью обещают грозу, и воздух пахнет электричеством и дождевой водой. Ёнджун сдвигает все картонные коробки и сумки к двери, расчищая пространство на полу, и открывает окно, впуская в комнату запах цветущей вербены. Паркет нагрелся на солнце за день, и Ёнджун наступает на него босой ногой и чувствует тепло. — Мы можем лечь, — говорит Бомгю, и Ёнджун не понимает, шутит он или нет. — Симулятор пусанских пляжей. Они переглядываются. Бомгю выглядит серьёзным, насколько на это способен. Они лежат на горячем деревянном полу в нескольких сантиметрах друг от друга, и Ёнджун закрывает глаза и старается не думать о том, что это его последние часы в кампусе — ещё один самый обычный день. Ёнджун слышит, как Бомгю ёрзает на полу рядом с ним, и медленно и шумно выдыхает, надеясь выразить раздражение. Нераздражение, но просьбу быть тихим и бережным. — Хён, — говорит Бомгю, и его голос звучит ново. Ёнджун открывает глаза. — Что? Он слышит, как Бомгю перекатывается на спину. Их локти коротко соприкасаются. Бомгю рвано вдыхает кислород в лёгкие и говорит: — Ты мне нравишься, — и сразу же добавляет. — Я просто хотел, чтобы ты знал это до того, как выселишься отсюда. Ёнджун привстаёт на локтях и заглядывает ему в лицо, молча. Бомгю избегает его взгляда. — И извини, что портил твою жизнь из-за этого. Я просто, — он морщится, словно то, что он говорит и думает об этом, причиняет ему физическую боль. — Я думал, что перестану испытывать чувства к тебе, если смогу убедить себя в том, что мне нравится кто-то другой, но я был разрушен для всех других потенциальных отношений после того, как увидел тебя, — он запинается. — Мне кажется, что я теряю рассудок, и я почему-то думал, что быть мудаком с тобой — это единственная подходящая стратегия для того, чтобы справиться с этим, но ты такой хороший, хён, что я, — он невесело смеётся. — Я смотрю на всё вокруг, и единственное, о чём я могу думать, — это Ёнджун-хён, Ёнджун-хён, Ёнджун-хён, — он коротко проводит по лицу ладонью. — Просто хотел, чтобы ты знал. Что мне жаль. Ты всегда меня прощаешь, за всё, но я правда этого не стою. Солнечный свет заливает его волосы, лоб, губы, глаза; его обречённое выражение. Ёнджун не может перестать смотреть на него. — Ты идиот? — тихо спрашивает он. Господи, он такой глупый. Невыносимый. Дурак. Ёнджун принимает вертикальное положение. — Господи, Бомгю. Бомгю-йа. Бомгю поднимает на него глаза, и Ёнджуну кажется, что он надламывается, расходится трещинами, из которых сочится что-то тёплое и живое. Бомгю смотрит непонимающе, и Ёнджун не знает, что может сделать, кроме как смотреть на него в ответ, лежащего на горячем паркете в бесформенной футболке, открывающей ключицы, покрытого смягчающим углы светом, и любить его. — Ты идиот? — беззлобно повторяет он, и Бомгю принимает вертикальное положение вслед за ним. — Прекрати, хён, — просит он, и Ёнджун улыбается ему в лицо. — Прекратить что? — Не мучай меня. Ёнджун смеётся. Последнее, что он хочет, — это мучить Бомгю. Он беззастенчиво улыбается и говорит: — Только если ты вежливо попросишь, darling. И Бомгю сокращает расстояние между их губами. Ёнджун ловит его, руками на позвоночнике, улыбкой поверх его рта, и дальше это: тепло, тепло, тепло. Смазанный вишнёвый бесцветный бальзам на подбородке. Его руки, которые тянут Ёнджуна на себя за горло рубашки. Отросшая чёлка, щекочущая кожу. Взмах ресниц. Изрезанные струнами пальцы на плечах. Его расфокусированный, просящий взгляд. Ёнджун отстраняется и целует его ещё раз, короче и проще, и с губ Бомгю срывается жалобный стон. — Хён, ты такой злой, такой, — он давится словами и не договаривает, красный и исцелованный. — Из-за тебя я, — он не выпускает воротник рубашки Ёнджуна из рук. — Ты заставляешь меня чувствовать всё, и это нечестно. Не прошло и дня, чтобы я не думал о том, как сильно тебя хочу. Ёнджун смёется и берёт его лицо ладонями, нежно целует его в лоб и думает: как хорошо, что весь мир — снаружи. Как хорошо, что они здесь вдвоём. — Я думал, ты меня ненавидишь, — шепчет он поверх губ Бомгю, и Бомгю зарывается в его волосы пальцами, пытаясь сохранить равновесие. — Я боролся с тем, что люблю тебя, десять месяцев, и ты говоришь мне, что я злой, — он мягко тянет Бомгю за пряди на затылке, отстраняя от себя. — Я думал, что со мной что-то не так. Бомгю всё равно ищет его губы своими. — Прости, хён, — говорит он, и Ёнджун знает, что ему не жаль. Он улыбается в поцелуй и ловит его сдавленные вздохи ртом. Его рука заскальзывает Бомгю под футболку, и он цепляется за его запястье пальцами. — Хён, — он ненастойчиво тянет его руку в сторону, — Я никогда не, — он опирается на его плечо свободной ладонью, чтобы оказаться ближе. — Раньше, я никогда не— Ёнджун послушно опускает край его футболки и убирает руку. — Хорошо, Бомгю-йа, — он сжимает его ладонь в своей. — Мы можем остановиться. — Нет, — восклицает Бомгю, и его кожа покрывается ещё более глубоким, густым оттенком розового. — В смысле, — в нём столько смущения и храбрости, и он — у Ёнджуна на коленях, нежный и тонкий. Ёнджун медленно водит ладонями по его рёбрам поверх футболки. — Ты нравишься мне, хён, — повторяет Бомгю. Ёнджун смеётся. Бомгю сжимает ткань рубашки у него на груди. — Не смейся надо мной. — Прости, — Ёнджун не перестаёт улыбаться, и глаза Бомгю горят. — Ты нравишься мне тоже, — Ёнджун притягивает его ближе, целует в линию челюсти и думает о том, что выглядит ужасно сейчас, без консилера на лице, плохо спавший всю ночь, но Бомгю всё равно целует его в ответ. — Всё в тебе. Всегда. То, как ты говоришь и думаешь, и портишь мою жизнь, — он смотрит Бомгю в глаза. — Brat. Бомгю несильно толкает его в грудь, и Ёнджун смеётся и выпускает его из рук. Губы Бомгю блестят. Он проводит по ним кончиком языка и говорит: — Мне кажется, я должен позвать тебя на свидание, чтобы загладить свою вину. Из Ёнджуна вырывается смешок, но он возражает, серьёзно: — Ты ничего мне не должен. Бомгю смотрит на него; головокружительно. — Я знаю, — он сглатывает вязкую слюну. — Но я просто хочу. Ты хочешь, хён? И Ёнджун кивает. Бомгю ловит его руку в воздухе, прижимается к его запястью губами, и это ощущается как: стоячие овации. Фейерверки за спиной. Облегчение. Чувство завершённости. Что-то большее. 11. Ёнджун не успевает привыкнуть к тому, как выглядит его квартира в Чонногу без Бомгю, потому что он появляется в ней вместе с его вещами, матрасом на полу, зеркалом у стены. Субин, Тэхён и Кай помогают ему перевозить оставшиеся коробки из общежития в середине июля и тактично молчат по поводу тёмно-бордовых, медленно сходящих пятен у него на шее. Они не рассказывают о том, что начали встречаться, друзьям первые недели, но Ёнджун знает, что Тэхён догадывается. Субин, скорее всего, тоже, хотя делает вид, что нет. Кай и Шиын узнают позже, когда видят, как Ёнджун целует Бомгю в коридоре общежития перед тем, как уехать в Чонногу из студенческого городка, и совсем не выглядят удивлёнными. Бомгю рассказывает Сумин сам. Он смелее, чем можно подумать. Он переплетает их пальцы, пока они едут в электричке Ансан — Сеул после того, как проводят выходные у Субина дома, и говорит сладкие, отправляющие мурашки по позвоночнику Ёнджуна вещи ему на ухо в присутствии друзей. Он наклоняется над его лицом, сидя на мягком, заваленном одеялами и пушистыми пледами матрасе в его квартире и шепчет: — Что тебе нравится, хён? Что он спрашивает на самом деле — это что может понравиться мне? Ради него Ёнджун вспоминает то, что отчаянно пытался забыть: первый секс, первые незнакомые руки на застёжке его брюк, первый раз, когда он не был топом в чьей-то кровати, — только с Бомгю всё знакомо и нежно, и, может, есть кто-то, кто заботится о Ёнджуне всегда, даже когда он старше и опытнее. — Ты не обязан знать всё, хён, — смеётся Бомгю, когда Ёнджун говорит ему, что не имеет ни малейшего понятия о том, что такое римминг. Они обсуждают секс. Бомгю никогда не встречался ни с кем раньше. — Ты не мой гей-гуру. Ты мой парень. Ёнджун благодарно ему улыбается. Бомгю бережно смахивает голубые пряди волос с его лица. Они гуляют в Хондэ и отходят друг от друга на метр каждый раз, когда видят небезопасные компании мужчин, идущие навстречу. — Я рассказал Субин-хёну о том, что мне нравятся парни, в конце мая, — говорит Бомгю. Ёнджун прячет свои руки в карманах толстовки Бомгю и натыкается на смятые обёртки от печенья и мармеладных червяков пальцами. — Я думал, что моё сердце остановится, если я никому не расскажу. Ёнджун хмыкает. Он провёл четыре занятия по хип-хопу сегодня, и его икры приятно болят. Бомгю покупает ему ужин в маленькой рамённой недалеко от студии, и, может, если это войдёт в привычку, Ёнджун будет реже чувствовать этот хронический голод. — И что он сказал? — Спросил, связано ли это с тобой, — смущённо говорит Бомгю, и с губ Ёнджуна срывается смешок. — И было ли это связано со мной? — О, заткнись, хён, — Бомгю мягко пихает его в бок локтем. — Ты знаешь, что было. Ты знаешь, что это всегда связано с тобой. Ёнджун улыбается и треплет его по голове, специально превращая его волосы в беспорядок. Удовлетворение и гордость растекаются по его грудной клетке чем-то горячим. Привязанностью. Нежностью. Любовью? Любовью! Взросление не становится менее сложным, но думать о нём становится проще, когда Бомгю сидит на краю разделочного стола в его маленькой студии в Чонногу и Ёнджун может целовать его при Субине, и Шиын поддевает Бомгю локтем и смеётся над ним, когда они видятся, потому что, оказывается, в конце второго курса Бомгю был не самым большим его фанатом. Когда Ёнджун позволяет Бомгю оставаться у него на ночь, и Бомгю просит Кая прикладывать его пропуск на входе в пятый корпус, чтобы не получить штраф за непостоянное проживание в общежитии. Когда Бомгю показывает Ёнджуну свои черновики и среди них есть песни о нём. Ёнджун разговаривает со своим отцом по видеосвязи, долго и натянуто, пока Бомгю сидит на полу студии, безуспешно пытаясь пройти уровень игры на телефоне, периодически поднимая на Ёнджуна глаза и хмурясь. — У меня отстойный отец, — говорит Ёнджун, когда кладёт трубку и извиняющеся улыбается. В студии пахнет духами Бомгю, ароматическими свечами и китайской едой навынос. Наверное, домом. Ёнджун очень хочет назвать это место им и ждёт, когда на полках в ванной появится бритва и крем для лица Бомгю. — Зато у меня крутой отец, — говорит он и протягивает к Ёнджуну руки. Он цепляется за них, и Бомгю утаскивает его к себе на чистый тёплый пол. — Я познакомлю вас как-нибудь, — он заправляет волосы Ёнджуна ему за уши, привычно и нежно, так же, как пьёт чай и кофе из его кружек и снится Ёнджуну по ночам. — Ты ему понравишься. Честно? Каждый раз Ёнджун думает, что не может влюбиться в него сильнее, но: Бомгю ложится на матрас рядом с ним, пахнущий цитрусовым гелем для душа, и его пальцы машинально цепляются за резинку спортивных штанов Ёнджуна, и он ловит его руку между ними и прикладывает астрономические усилия, чтобы не прижать Бомгю к простыням. — Откуда в тебе это? — шепчет он сквозь смех. Бомгю ведёт губами по открытой коже у него на шее; горячее дыхание на учащённом пульсе. — От тебя, — он улыбается, и Ёнджун цокает языком, наигранно раздражённо. Волосы Бомгю щекочут его подбородок. — Brat. Бомгю смеётся, глядя ему в глаза, завороженно и влюблённо, и наклоняется, чтобы поцеловать его по-настоящему. Бинго. 12. Бомгю уезжает в Тэгу на две недели в начале августа, и мама вытаскивает Ёнджуна в IKEA на выходных. Они ходят вдоль пахнущих ДСП и ванильным сахаром рядов и выбирают ковёр Ёнджуну в квартиру. Он самоотверженно фотографирует каждый возможный вариант и отправляет их Бомгю. Синий милый — пишет он, и Ёнджун отвечает: он понравился моей маме. — Кто это? — спрашивает она, когда Ёнджун прячет телефон в заднем кармане джинсов. — Мне кажется, я никогда не видела, чтобы ты так широко улыбался сообщениям, — она небольно, но дразняще щипает его за локоть и тянет дальше, в отдел с комнатными растениями. — Ты как довольная кошка. Ёнджун смеётся. — Это просто Бомгю. Из Академии, — говорит он, и, когда мама кивает, её губы расплываются в улыбке. Она спрашивает: — Он особенный, да? Ёнджун смотрит ей в глаза и понимает, что она уже знает всё, что он может сказать ей в ответ. На самом деле, Бомгю такой же, как все — среднестатистический и двадцатиоднолетний, немного одинокий в столице, высокий и худой, и не знающий, как одевать свой тип фигуры, но в глазах Ёнджуна он больше, чем особенный, потому что он звонит ему из Тэгу по FaceTime и показывает своего попугая. Потому что он придумывает шутки только для него одного. Потому что он покупает ему крем от огромной гематомы на подъёме стопы. Потому что он встречает Ёнджуна после работы со стаканом американо в руках и целует костяшки его пальцев, уверенно и нежно: не так, словно Ёнджун хрупкий, но так, словно он важный. Самый особенный человек в этом городе. — Типа того, — говорит он, и его мама смеётся. В итоге, они покупают синий ковёр. Ёнджун расстилает его на полу и пробует сделать прыжок 540 на нём. Получается только со второго раза, но Ёнджун не чувствует, что это имеет значение. Впервые за долгое время ему не хочется ничего никому доказывать. — В каком-то роде Бомгю — моя качающаяся на качелях девочка с ветрянкой, — сообщает он Тэхёну, когда они сидят в кофейне в Мапхогу в воскресенье. Тэхён мешает холодный, звенящий кубиками льда, карамельный маккиато трубочкой и задумчиво смотрит на Ёнджуна. — Твоя первая настоящая любовь? — Нет. Человек, который заразил меня инфекционной болезнью, и теперь я вынужден мазаться зелёнкой, — закатывает глаза Ёнджун. Тэхён вскидывает брови и многозначительно кивает на несошедшее за полторы недели тёмное красно-фиолетовое пятно на его шее. — Может быть, это не помешало бы, — замечает он. Ёнджун наигранно оскорблённо пинает его в лодыжку под столом, и Тэхён искренне и добро смеётся; его взгляд мягкий и поддерживающий. — Я не могу представить, чтобы Бомгю-хён мог встречаться с кем-то, кроме тебя, — честно говорит он. — Не то чтобы я часто представляю Бомгю-хёна в разных сценариях, но, — он ведёт плечом. — Вы с ним созданы друг для друга, и я говорю это в самом презрительном смысле. Ёнджун смеётся, но иногда ему правда кажется, что он создан для того, чтобы говорить с Бомгю по телефону и слушать пересказы сюжетов однотипных драм, которые он смотрит, и приезжать в кампус, чтобы увидеть его в конце рабочего дня. Держаться с ним за руки. Заставлять его улыбаться. Покупать ему пакетированный сок в круглосуточных супермаркетах. Искать мигающие точки на ночном небе и спорить о том, звёзды это или спутники. Почти всегда — спутники. Бомгю говорит: — В Тэгу видно больше звёзд. Летне-осенний треугольник и всё такое, — он смотрит на Ёнджуна из-под тёмных прядей чёлки. — Ты можешь съездить со мной домой как-нибудь. Если захочешь. Ёнджун заботливо убирает волосы с его лба и наклоняется, чтобы поцеловать его тёплую кожу. — Хорошо, love. И Бомгю смотрит на него снизу вверх, состоящий из сглаженных линий, красивый в темноте, и очарованно улыбается. Simple as that. 13. Бомгю возвращается в Сеул на последней неделе августа. Ёнджун и Субин встречают его на забитом людьми вокзале, и он машет им рукой через весь зал ожидания и бежит навстречу, и просит Субина отвезти его вещи в общежитие, потому что Ёнджун тянет его за запястье и шепчет, что заказал такси до Чонногу. Он скучал по нему. Он хочет показать ему синий ковёр. — Как я и сказал, он милый, — констатирует факт Бомгю, наступая на него босыми ногами. Ёнджун не может перестать улыбаться. Ему кажется, что Бомгю стал немного выше за эти две недели. Ещё один неизученный эффект свежего воздуха. Он всё ещё бледный, но не уставший, улыбающийся и спокойный. От него пахнет сиренью и светом. Он ловит взгляд Ёнджуна на себе и с подозрением щурится: — Ты смотришь так, будто бы тебе что-то от меня нужно. — Мне всегда что-то от тебя нужно, — искренне говорит Ёнджун. Окно в маленькой студии открыто, и на улице шумят машины и кроны дзелькв, растущих вдоль подъездов, и воздух искрится от любви и напряжения. — Хорошо, хён, — говорит Бомгю с напускной серьёзностью и старается сдержать улыбку. — Две опции: I can give you head or a headache. Выбирай аккуратно. Иногда требуется приложить большие усилия, чтобы объяснить себе Чхве Бомгю. Ёнджун смотрит на него, открыто и привязанно, и не хочет ничего больше, кроме как поцеловать его глупое, прекрасное лицо. Они влюблены друг в друга. Что может быть лучше?