Созвездия

Майкрофт проводил в клубе почти всё своё свободное время, читая прессу или наслаждаясь тишиной, которая, как правило, господствовала здесь всегда. Сюда, в Диоген, стекались одинокие, молчаливые и нелюдимые джентльмены, среди которых Холмс старший был главным гостем. Немудрено, он ведь основал это место, сделал из него уютное тихое гнёздышко, вложил в него свою, как есть, частичку души. С книгами, газетами и другими носителями информации Майкрофт сходился куда лучше, чем с людьми. Это роднило его с другими посетителями Диогена, такими же солидными и разумными. Во всяком случае, всё было именно так до Грегори Лестрейда. До того, как жизнь разделилась на до и после. Одиночество уже так не радовало Майкрофта, хоть и людей в его близком кругу было ничтожно мало. Если не брать в счёт родителей, с которыми он особо близок не был, то у него оставался только Шерлок, ранее считавший его кровным врагом (видимо, дети Холмсов настолько гениальны, что не умеют общаться даже между собой), да Алиссия Смолвуд, с которой он мог перекинуться парой слов о работе и ещё парой о личной жизни, но никак не больше. Уже гораздо позже Холмс старший постепенно осознал, Грегори Лестрейд всегда был в его жизни, просто вошёл в неё не сразу. Теперь и вовсе сложилось так, что никто из них не понимал, что за отношения их связывают. Дружеские ли? Любовные? Очевидно, это не самый простой вопрос, который Майкрофту приходилось себе задавать, не говоря уже о его решении. Холмс подолгу об этом размышлял, сидя в своём любимом кресле и поглощая тишину. Много раз он приходил сюда, чтобы освободиться от груза, но часто этого сделать не удавалось. Мысли будто выбирались из головы и заполняли собой клуб. Они занимали всё пространство внутри и снаружи, отчего становилось невыносимо тесно и душно. И вот уже собственный тихий оазис начинал казаться чужим от подобных явлений. В очередной раз Холмс старший вышел на воздух. Ночь уже раскинула тёмный подол своего небесного платья и наполнила воздух приятной свежестью. В последнее время именно природа становилась убежищем Майкрофта. Здесь, в этой ночи, оглушающий поток всех размышлений умолкал, направляясь тихим руслом, подобно речке, прочь от Холмса. Клуб был пуст — десять минут назад ушёл последний посетитель, седой джентльмен, который всегда уходил позже остальных. Теперь же дольше всех задерживался Холмс старший, хотя он, казалось, в последнее время приходил не столько посидеть, сколько подышать воздухом и выкурить лишнюю сигарету. На другой стороне улицы в домах горел свет. В одном из них ужинала семья. Майкрофт часто наблюдал, как говорят между собой супруги или сестры, беззвучно шевеля губами, держась за руки или смеясь. Если раньше такие сцены задевали его за живое или вызывали колючее чувство зависти, поскольку он был таких моментов лишён, то сейчас они вселяли некое тепло. — Я не одинок, Шерлок, — сказал как—то брату Майкрофт, словно бросая наугад игральные кости. И он был чертовски прав, ведь одиночество ещё тогда преследовало его куда реже, чем несколькими годами ранее. Холмс был не один, потому что он всегда был рядом. Он приходил на помощь, когда всё валилось из рук, когда было невыносимо тяжело. Грегори приглядывал за Майкрофтом, появляясь в нужный момент. — Присмотрите за ним. Он не столь силен, как считает. Только, кажется, теперь эти слова обретают иной смысл. Нечаянно Холмс взглянул на небо и, неожиданно для себя, стал определять на нём созвездия. Неужели эти маленькие искорки могут быть связаны одной ломаной линией, одним названием? Выше остальных созвездий он завидел Кассиопею — звёзды сами стали для него узелками на тонкой ниточке. Чуть ниже, почти по центру, проявилась Малая Медведица с Полярной звездой на ручке ковша. По длинному хвосту Холмс старший нашёл Дракона. Тут снова вспомнился родной брат: — Охотник на драконов, вот кем ты меня считаешь. — Нет, Шерлок, ты сам себя им считаешь. В самом низу Майкрофт увидел лишь Большую Медведицу, которая находилась, пожалуй, слишком далеко от своего медвежонка. Далее огоньки звёзд были хаотично рассыпаны сияющей пылью по небесному покрывалу. Других созвездий Холмс старший, увы, не знал. Иногда, изучая ночное небо, он видел лишь блестящую пыль, редко обращённую в созвездия. Ранее Холмс, как и множество других людей, не находил поразительного сходства горстки звёздной пыли с социумом. Пыль — мы сами, а ветер, нас несущий, — жизнь. Нас постоянно смешивают друг с другом, а вихри жизни относят всё ближе к солнцу, заставляя блестеть. И мы блестим, кто-то ярче, кто-то тускнее. Все люди становятся звёздами. Как правило, чем ярче твой свет, тем больше в руках правящих сил, тем больше славы, лучи которой ослепляют и губят. Хоть у Майкрофта в руках и была колоссальная власть, в последнее время он старался светить как можно тускнее, лететь как можно дальше от других, только бы не видели и не слышали его, не пытались ворваться в его жизнь и раскопать её тайны. Сейчас никто этого не делал. И это давало хоть небольшое, но облегчение. Не сводя глаз с небосвода, Майкрофт поразился тому, какая воцарилась тишина. Ни звука, ни слова, ни шелеста. Всё вокруг будто замерло в ожидании чуда. Холмс позволил бурной реке мыслей вновь нарушить хрупкую идиллию ночи. Почему-то вдруг он захотел последовать течению, будто желая узнать, куда оно его принесёт. В его голове всё менялось также стремительно, как и в жизни. Одиночество казалось проходящей фазой, некогда подхваченной болезнью, которая, как оказалось лечится, вся прежняя жизнь — туманной, все чувства, намеренно скрытые, — вполне человечными и живыми. Неравнодушие — это не преимущество, но чем равнодушие лучше? Или чем лучше подавлять внутри себя гнев и после воспламеняться, себя не помня, или прятать печаль, а потом наблюдать, как она забирает твои силы болезнями? Майкрофт ощущал, что он на многое смотрит совершенно иначе, даже на людей. Он нуждался в них, в частности именно в Грегори, ведь это он учил их не бояться. Лестрейд помогал ему мириться и с чувствами, которые всё ещё сбивали Холмса с толку в некоторых случаях. Внезапно проявлялось нечто другое. Майкрофт подумал о Грегори. Где он сейчас? Что с ним? Ощущает ли он что-то похожее? Распыляясь на множество дел и забот, помнит ли он о Холмсе старшем? Снова взгляд обратился к небу. Звёзды. Звенья одной цепи. Созвездия. Вот кто они друг другу. Вот что их объединяет. Вот какой нитью они связаны. Неожиданно Майкрофт ощутил тишину и внутри, в своей голове. Река мыслей смолкла и перешла в тихое русло. Мимо промчалась машина. В окнах дома, где жила семья, потух свет. И Холмс снова канул в бездну своих воспоминаний, чувствуя погружение всё яснее и яснее с каждым вдохом, ощущая безмолвие мыслей и едва заметные колебания воображения. — Ты хоть высыпаешься иногда? — спросил однажды Грегори, когда они с Майкрофтом возвращались домой пешком. — О чём это ты? — Холмс даже не повёл бровью. Он по—прежнему смотрел вперёд, продолжая идти. — Меня интересует твоё состояние, вот и всё. — Обычно никого не волнует, сколько я сплю и сплю ли вообще. — Меня волнует, Майкрофт. Ты устаёшь. И вообще, гораздо проще было бы добраться до моего дома на машине, а не утомлять себя ненужными передвижениями. — Я хотел тебя проводить, — ответил Холмс старший, словно смутившись, — Только и всего. — Спасибо тебе. — Это такие пустяки, Грегори. Тем более, что они весьма мне приятны, — Майкрофт улыбнулся, едва заметно, но искренне. Лестрейд ответил ему тем же. Только сейчас политик обратил внимание на то, что инспектор всю дорогу держал его за руку. — Я ценю всё, что ты делаешь для меня. Спасибо за приятные моменты, — произнёс Лестрейд, заглянув в глаза Холмсу. На секунду ему показалось, что в них мелькнул испуг. Оказалось, это было удивление, за которым последовала радость. Он вновь улыбнулся. И на тёмной улице стало чуть светлее. Затем объятия, но на сей раз они были долгими. Майкрофт даже бережно провёл рукой по волосам Грегори. И это, безусловно, было самым лучшим подарком для него. Расставшись с инспектором, политик снова принял невозмутимый вид, но внутри у него всё было совершенно по—другому. Это воспоминание пробудило в Холмсе старшем нечто тёплое. Оно будто осветило его голову, внесло некую ясность. Купаясь в ощущениях всех моментов, проведённых в компании Лестрейда, Майкрофт понимал, что скучал по нему. Он заполнял в нём пустоту. По той простой причине одиночество больше не радовало Холмса старшего. Всё некогда опустелое и остывшее снова оживало, вызывая привыкание. Отсюда страх потери, боязнь того, что уходя на задание, Грегори не вернётся. На этой ноте река мыслей сорвалась с крутой отвесной скалы и зазвенел настоящий водопад. Майкрофт успел узреть этот пейзаж, прежде чем вибрация телефона в кармане пиджака вернула его к реальности. На экране было сообщение: «Доброй ночи, Майкрофт». Снова на лице появилась улыбка, отчего Холмс старший вновь подивился самому себе, слишком часто он стал улыбаться. Однако, как тут удержаться, если ты тоже нужен, если ты не забыт тем, кто дорог. И Холмс старший ответил: «Доброй ночи, Грегори», будучи уверенным, что точно заснёт этой ночью.