Божественное спасение

В Королевстве Сапфира все было стабильно. Территории, заботливо и аккуратно поделенные между родами, не росли и не уменьшались. Наследники сменялись, армия спокойно набиралась и спокойно распускалась, нападения успешно отбивались, а лица у власти стабильно сменялись удивительно похожими лицами их детей. Все было хорошо. Казалось бы, тут нечему удивляться – эпохи правления Карнелиев растягивались на десятки поколений обычных людей. Наследников обучали так же, как до этого обучали десятки их предшественников, и старики, сидевшие в советах, могли спокойной выдохнуть и продолжать умиротворенно наблюдать за покоем. А потом появился Аснет Меристиан – и сказал: "А правильно ли это?" И неясно, действительно ли все просто позволили Ластефу разобраться с безумцем, что дало ещё больше поводов для его восхвалений, или эта мысль могла поселить зерно сомнений в головах народа? Оказалось – нет. И непонятно, как. Любой бы другой на месте правителя боялся бы этого до потери пульса. А Ластеф просто был уверен, что безусловное право Карнелиев на трон, и правда, способны попытаться оспорить лишь безумцы. Он нисколько не сомневался, что ему поверят все и безоговорочно – и был прав. Алексен никогда не понимал, как ему это удавалось – не бояться. Вот, например, сам Алексен Карнелий всегда чего-то да боялся. Ещё в детстве он всегда чувствовал, что к нему будто заранее относятся так, как будто у него нет и шанса хоть чем-то выделиться. Алексен, хоть и сам никогда до конца не смог это уложить себе в голову, был правнуком самого Ластефа, после которого правила его тоже небезызвестная дочь Марика. Это потом, в будущем, многое осознав, он понял, что его отец, верно, знатно всех разочаровал – на фоне таких прославившихся предков он казался таким... Жалким? Аэлар определенно не был плохом правителем. Но все вокруг словно откуда-то знали заранее, чем закончится его недлинная эпоха. Алексен и правда понимал, откуда растут ноги у части из этих сомнений. Дело в том, что ещё с детства на нем было клеймо – он родился дефектным. Какой-то сложный хронический порок сердца, или что-нибудь в этом роде, Алексен так до конца и не понял, показания врачей были расплывчатыми и неясными. Ему часто без причины становилось плохо, и даже в подростковом возрасте он не мог позволить себе такую роскошь, как прогулку в одиночку – с ним всегда отправляли слугу, который бы следил, чтобы молодому наследнику не стало плохо. Одно утешало – его отец был очень молод, и Алексену не было бы суждено стать его заменой. Он бы прожил спокойную и недлинную жизнь "запасного варианта" своего отца, рождённый лишь для того, чтобы люди не паниковали при мысли о том, что король погибнет. И никто не ожидал, что он и правда умрёт. Алексен шел по коридору, и все никак не мог поверить, что все случилось именно так. Сердце билось тяжело и тревожно. Отец, который много твердил о том что они потомки великих, не смог удержать страну. Да, он всего лишь умер – Алексену было стыдно думать, что из-за всех переживаний от вступления в правление его скорбь по отцу слегка притупилась – но как же он мог?.. Никогда никто не воспринимал Алексена всерьёз. Как он мог не озаботиться рождением более достойного наследника?.. Конечно же, в совете шептались о том, что Сапфиры переживают плохой период, кто-то говорил, что есть риск потерять страну. А кто-то верил, что ее уже потеряли. И все они косились на растерянного Алексена. А у него порой наворачивались слезы на глазах. Но он же должен быть сильным. А что, если никто не гототвил его к этому всему? Что, если он не хотел быть сильным? Алексен свернул. Лёгкая паника никак не пропадала. Звуки шагов неуверенным эхом отдавались по коридорам, приглушённые коврами. Их яркий цвет был слишком ярким на фоне бежевый стен. Они были словно кроваво-красными реками посреди бескрайних песков. Алексен перевел взгляд на лицо портрета, висевшего на стене. Мужчина на нем ухмылялся, глядя на молодого наследника. Алексен глубоко вдохнул, приложа руки к вискам. Биение сердца гулко отдавалось в ушах. Мужчина на портрете становился расплывчатым, а краснота ковра наползала на стену, заполняя все вокруг. Алексен едва успел подать голос, прежде чем без чувств опустился на пол.

***

Первое, что он увидел при пробуждении, был белый потолок больничной палаты. Глаза не желали открываться более, чем на пару секунд. Руки тоже совершенно не двигались. Ощущение паники в груди осталось, только к этому прибавилась лишь боль к голове. Но все, даже эта боль, казалось каким-то далёким, туманным, ненастоящим. – Попрошу разойтись, – сквозь дымку сознания пробился чей-то мягкий, бархатистый голос. Наверное, это был мужчина средних лет или старше. Голос был и правда потрясающий, подумалось Алексену, и он попытался разглядеть мужчину. "Интересно, он красивый?" – промелькнуло в его туманном сознании, и он бы, наверное, хихикнул этим мыслям, если бы тело его хоть немного слушалось. – Я доктор, тот, что вызывали к Его Величеству, – видимо, кто-то поинтересовался, что мужчина тут делает, и произнес он это так, что никто и не задался вопросом, когда его успели вызвать. – Пациент в критическом состоянии. Попрошу посторонних освободить палату. – тоном не терпящим возражений, произнес врач. – Да, слуг также попрошу подождать за дверью и не вмешиваться. Повисла тишина. Алексену все же удалось разделить непослушные веки, и перед его глазами предстал невозмутимо достающий какое-то, верно, медицинское оборудование, мужчина. Длинные белые волосы, собранные в хвост сзади, уверенная осанка, внимательный взгляд синих глаз, которые невозможно было спутать ни с какими. Сомнений в том, кто предстал перед ним, не возникало. "Неужели мой разум решил подшутить надо мной?" – удивился Алексен. Ведь перед ним стоял, с лёгкой усмешкой глядя прямо в глаза, никто иной, как Ластеф Карнелий. А потом разум окончательно погрузился в темноту. – Слышите меня? – в сознание, твердо не желавшее пропускать его в себя, прорывался тот самый настойчивый голос. – Если да, то прошу подать любой знак, когда почувствуете в себе силы это сделать. Повторяю вопрос: вы меня слышите? Стоило открыть глаза, как свет ослепляюще ударил по ним. Казалось, что мужчина проснулся ото сна, и притом явно этого не желал. Рукой пошевелить удалось с большим трудом – ужасно затекла, будто он спал на ней не меньше двух дней. Странное ощущение было по всему телу. В горле ужасно сильно пересохло, а лёгкие вбирали воздух так, будто давно разучились делать это. – Вы помните, что произошло? – увидев, что король более-менее пришел в себя, поинтересовался мужчина, сидевший на стуле возле койки. Алексен кивнул. Он помнил. Только воспоминания ощущались как какой-то сон, причем, не самый лучший. Правая рука Алексена, как он только что вдруг осознал, лежала на столике, как и рука врача. Синие камни, вкрапленные в оба запястья, вдруг сверкнули так ярко, что мужчина резко поднял голову, вскинув взгляд на "врача". Выходит, он и правда не ошибся?.. – Неужели вы... – прошептал он, смотря то на руку, то на ее обладателя неверящими глазами. Мужчина кивнул. – Мое имя Ластеф Адиар Карнелий. Вы обо мне уж точно слышали, Алексен, так что, думаю, пояснять не нужно, – он позволил разрушить серьезность усмешкой, на секунду кинув взгляд куда-то в сторону, – И, да, предупреждая ваши вопросы, я действительно я, живу и здравствую и по сей день уже который год. Алексен чуть ли не впервые почувствовал, что значит – не знать, что думать. Он действительно не знал, что спросить. Как так вышло? Где он был все это время? Как проник сюда? Зачем пришел? Что произошло с самим Алексеном и какое к этому имеет отношение Ластеф? – А сколько вам лет? – отчегото, Алексен решил задать именно этот вопрос. – Ровно одна тысяча семьсот тридцать четыре года и четыре месяца, – не задумываясь, отчеканил Ластеф и перевел взгляд на стол, где покоились запястья обоих Карнелиев. – Но я пришел сюда по делу. Наверное, вы и не догадываетесь что произошло. Но я, пожалуй, побуду благородным и объясню вам, что, собственно здесь происходит. Дело в том, что вы, мой дорогой Алексен, только что умерли. А я вас воскресил. Что?.. Мысли, сбившись в кучу замерли. Это как вообще? Это вообще возможно? Алексен мог лишь раскрыть рот, не в силах что-либо произнести кроме шокированного "Как?" – Ваш камень. Да, вы и так, уверен, знаете, что он служит вторым сердцем в вашем организме, только качает оно изо дня в день не кровь, а магию. Камень Сапфир не зря был дан именно нам, магическому роду. Он имеет совершенно уникальную структуру, свойственную лишь определенному человеку. Камень определяет все – в нем заложено как вы выглядите, как долго проживете, каким человеком будете. Да, жаль, что раньше многого этого не знали. Ведь это было бы так удобно, да? – Ластеф мечтательно запрокинув голову наверх и продолжил. – Я не шутил про возраст. По мне не скажешь, да? Но ведь и безродный бы, прожив столько, сколько ваш покойный отец – приношу свои соболезнования – не выглядел бы молодо, согласитесь? А все наш камень. Он даёт нам, Карнелиям, то, что делает нас собой. Вы, верно думаете – вот бы научиться менять этот камень, да? Это бы открыло нам столько возможностей! Алексен думал лишь о том, что, ему, должно быть, это всё-таки снится. – И я так подумал. – продолжил мужчина. – У меня было время, силы и желание, чтобы воплотить мою давнюю мечту в жизнь. Я занимался исследованиями при правлении, но только уход с поста открыл мне истинные пути, по которым могут эти исследования провести. Я достиг идеала. Я бессмертен, и я не вру – доказательства вы видите пред собой – и, более того, я всемогущ! И мои ценности определили мои цели. Я всегда был готов на все ради государства. Я был готов уйти, когда государству требовалось. И я каждый день после был готов к тому, чтобы вернуться. И вот я тут. А вы – здесь. Как думаете, что было бы, если бы вы тут так и умерли? Алексен знал, что было бы. И понимал, что конец рода Сапфиров – не только его кошмар. Так неужели Ластеф пришел воскресить его? – Если бы все было так просто, мой друг, – вздохнул мужчина, словно прочитав его мысли, – если бы. Ваша смерть совершенно все испортила, уж извините за честность. Дело в том, что и я не могу воскресить, как надо. Может, будь ситуация менее плачевная, или если бы вам оказали помощь ранее, я бы смог просто вас исцелить, но воскрешенные люди – уже не люди. Ваша душа даже сейчас так и норовит вернуться обратно. Я не способен удерживать ее долго, увы, хоть и тело жизнеспособно. Так что... Так значит?.. Всё-таки это правда. Неужели это конец?.. – Вам придется умереть. И, я правда много размышлял, но другого выбора нет. Придется мне... Стать вами. Стоп. Что? – Что это значит? – хрипло, ещё большим трудом, выдавил из себя слова Алексен. Сейчас он действительно почувствовал, что силы покидают его. – Если я способен быть кем хочу, то, собственно, что мне мешает стать вами? – невозмутимо пожал плечами Ластеф, – я поработаю над своим камнем, и, учитывая, что вы тоже Карнелий, все получится и не составит труда. Насчёт того, справлюсь ли я, не стоит также беспокоиться – я наблюдал за вами. Не подумайте ничего такого, – Ластефу показалось забавным эта мысль, – я все это время наблюдал за всем, что происходит здесь. И я не думаю, что кто-либо заметил чего-нибудь подозрительного. Ваше потрясение было бы достаточным, чтобы некоторые изменения в характере и поведении сочли тем, что вы начали серьезнее относиться к правлению. Да и, не сочтите за грубость, ничего не имею против вас, но совет, видимо, имеет сомнения в вашей компетентности из-за болезни. Это простой страх, но, узнав, что вы исцелились, они бы успокоились. Алексен молчал, пытаясь переварить все это. Мысль о смерти не ужасала, верно, душа и правда стремилась на покой. Ластефу, если, конечно, это был и правда он, стоило доверять. Противоречий не возникало. – Я так понимаю, ваше решение не изменить? – Да. Даже если бы я хотел, увы, – развел он плечами с грустной улыбкой. – Тогда... Знаете, мне кажется, вам можно доверять, – Алексен выдавил улыбку. Он не соврал. Если так, если это конец для него, то для страны это не конец. Уж Ластеф-то ее удержит. И, может тогда имя Алексена будет не позором, напоминающем о больном короле, а гордостью страны?.. Ластеф улыбнулся, и Алексен заметил в этой грустной улыбке оттенок благодарности. Силы уже покидали его. Губы еле получалось сомкнуть, глаза закрывались сами собой, а мышцы слабели. Вдруг король почувствовал, что должен сказать кое-что. – Знаете, я в одной книге видел красивое имя... Если бы я жил, то мою дочь звали бы Лэра. Так что, не могли бы вы... – он напрягся, попытавшись сложить губы в подобие улыбки, – и удачи вам. Я вам верю. Ластеф кивнул. Он понял.