Часть 1
25 июля 2022 г., 23:55
Вернулся мир на земли Страны Утренней Свежести. Просохла кровь на полях сражений, закрылись, заросли раны выживших, подернулись молодой зеленой травой пепелища. Восставала страна из руин. Каждые уцелевшие руки ценились, каждый раз, как запевали песню, тысяча голосов подхватывала ее, каждый раз, как расцветала на чьем-то лице улыбка, сотни лиц улыбались в ответ.
Ким Чоныль, служащий управы в отстроенной после японского вторжения крепости Тоннэ, улыбался во всякий день, как только выходил во двор и одним уцелевшим глазом глядел на поднимающееся солнце. Как бы тяжел и скучен, как бы горек ни был его труд, он просыпался каждый день, исполненный радостью. Радостью от того, что жив.
Хватало в крепости нищих. Хватало калек-попрошаек, слепых, увечных, сирот, хватало дезертиров и разбойников. Всех их хватали подобные Киму служащие, судили, отправляли в ссылку в разрушенные города и на опустевшие земли. Нещадно пили все, били жен, да только всякая жена понимала и принимала. И Ким Чоныль, бывало, как схватит очередную шайку дезертиров, напивался и вымещал злобу на своей кроткой и тихой супруге, а та и рада была, что муж не съедает себя заживо так и не испитым горем.
Когда вызвали Кима в дом местного богача Со, он даже злорадствовал — в кои-то веки получил по заслугам не тот, кто проливал кровь за родную страну, но тот, кто подло сбежал от войны на север.
Радость мужчины длилась не дольше, чем длится вино в чашке.
Во всем доме богача Со было пугающе тихо. Разбежались слуги, попрятались наложницы и дети. Жена вместе со старшим сыном заперлась в спальне, и оттуда нескончаемым потоком лился глухой, на одной ноте, почти звериный вой. Глава семьи нашелся в собственном кабинете по луже крови, вытекающей из-под порога — и, увидев его, Ким не сдержал дрожи.
Дородный мужчина распластался по полу в одном исподнем, с разметавшимися неубранными волосами, раскинувший руки и ноги в стороны — только те руки и ноги были разрублены точнехонько по суставу. И в завершение расплывалась кровь под мастерски отрубленной, отделенной от тела головой.
А на рабочем столе несчастного обретался лист бумаги с кровью выведенными на нем несколькими иероглифами. «Совершал преступления против страны и государя. Казнен за предательство».
И ниже, той же кровью, поставлена печать. Печать, какую Ким, служивший на войне матросом, видел всего однажды, но не смог не узнать.
Печать командующего флотом левобережной провинции Чолла.
Сами зазвучали в голове мужчины слова, слыханные в то далекое уже, страшное время. Слыханные не поймешь от кого, но до пугающего точные. Два государя в их стране, и оба носят фамилию Ли.
Придя домой, Ким едва не лишился чувств. Прилежно подогретое женой вино укоряло, будто хохотало над ним, и похлебка, с рыбой, нисколько не пресная, горячая и сытная, словно тыкала в него пальцем и поносила последними словами.
Расшвыряв все со стола, Ким кинулся за бумагой, как смог, криво-косо, вывел имя на поминальной табличке. Сам набрал из котла риса, в новую чашку налил холодного, не подогретого вина. Зажег благовонную палочку. И, сев перед поминальной трапезой, обхватил голову руками и зарыдал, как ребенок.
Умер, умер великий адмирал Ли, у всех на глазах умер! Некому, некому приходить по душу трусов, мздоимцев и чудовищ, извернувшихся и вместо себя под зубы войны подставивших невинных! Умер тот, кто сотворял чудо за чудом и спасал свой народ день ото дня! Некому вернуть в человеческие сердца надежду!
Неведомо было служащему Киму, что всего через несколько часов в Пусане погибнет уцелевший на войне командир флота левой провинции Кёнсан, потопивший весь свой флот и бежавший, едва была захвачена крепость. Погибнет как предатель страны и народа, четвертованный в собственной спальне, по решению, кровью начертанному на листке бумаги. И явившиеся в опустевший дом солдаты даже не взглянут в лицо разрубленному на части адмиралу, не увидят слез, навечно застывших в его глазах двумя непролившимися озерами.
Робко, как пробивается на том же пепелище первый зеленый росток, тихо, чтобы даже шепотом не спугнуть, от одного человека к другому, из одного города в другой летела весть. Весть, не верить в которую ни у кого не доставало храбрости.
Адмирал Ли вернулся.
Плакали в своих домах офицеры и генералы, служившие под его началом. Плакали, выставляли перед поминальными табличками еду, умоляли дух адмирала смилостивиться. Плакали в пустое затянутое облаками небо, сетуя, что нашелся злодей, покусившийся на память неизбывно честного героя. Плакали в отчаянии и тишине собственных постелей, сетуя, что господин забыл о них и сам, в одиночку вершит справедливость.
Все воины помнили последнюю битву. Битву, когда нечаянно пуля сразила бессмертного, как казалось тогда любому солдату, поравнявшегося с богами и самим Небом героя. Сразила, когда он самолично бил в барабан, подгоняя собранный из последних крупиц флот обрушиться на улепетывающего врага. Все воины узнали уже после битвы, что из последних сил, уже прощаясь с жизнью и отпуская свою душу, адмирал просил прикрыть его тело щитом и продолжить бить в барабан, чтобы никто не узнал о его гибели.
Под этот барабанный бой у кораблей будто выросли крылья, клыки и когти, слитной несокрушимой лавиной неслись они на отступающие японские транспортники, стучал барабан, как стучит в груди у героя сердце. Стучал вместо сердца, закончившего свой бой навсегда.
Они одержали разгромную победу, они готовились пить, радоваться, плясать ночь напролет. Они не потеряли ни единого корабля.
Они потеряли сердце.
В тот день не плакали лишь самые отчаянные храбрецы, нашедшие в себе силы не расстроить своими слезами командира. Кто-то даже пытался улыбаться и твердил, что адмирал всего-навсего закончил свое поручение и вернулся домой, к бессмертным.
После того дня пора было начинать радоваться — и они пытались. Изо всех сил, всей страной пытались, чтобы не расстраивать там, в новой вотчине, своего справедливого и строгого адмирала. И теперь, когда печать командующего флотом левобережной провинции Чолла начала свое шествие по стране, реки слез полились вновь.
Тряслись от страха в богатых домах. Сбились с ног солдаты и чиновники управ. Множились в тюрьмах бесталанные подражатели, раздобывшие себе поддельные печати и взявшие мечи в руки. Не находил себе места, измучился кошмарами Его Величество.
Его Высочество лишь написал письмо в город Андон. Не верящий до конца в возможность повстречать живого адмирала, а не подделку под него, наследный принц сделал над собой недюжинное усилие, изложил в письме даже чересчур смелые мысли. Но только один человек во всей стране мог знать, чего действительно жаждет неупокоенный дух героя — или неимоверным чудом спасшийся живой герой.
В доме, выходящем калиткой на реку Накдон, седой, страдающий от чахотки старик ждал давнего друга. И когда тот зашел в дом, в простом белом халате и с кувшином вина подмышкой, ничего не спросил у него.
— Устал с дороги? — широко, беспечно улыбнулся старик, доставая две чашки. — Садись. Отдохнем.
Вошедший улыбнулся в ответ, широко и открыто — а затем обернулся в дверях и, с силой размахнувшись, зашвырнул печать командующего флотом в сизые воды реки Накдон.
