Искуссство

      Мари волнуется. Он замечает это по её излишне румяным щёчкам и мелочным движениям рук, много раз повторяющих одну и ту же траекторию; по едва дрожащим уголкам губ и сладко-высокому голосу. Это знание оседает в груди приятной теплотой, и он улыбается шире, приглашая гостью пройти внутрь.       До студии приходится идти дольше, чем им обоим, вероятно, хотелось бы, и Мари, весьма восторженно оценив дизайн холла и коридоров, неразборчиво болтает о том, что видела похожее лишь на фотографиях и картинах в музеях — да сами музеи, устроенные в старых дворцах и замках, где было место лепнине, фрескам и широким мраморным лестницам с изящными балюстрадами.       — Ваш дом действительно похож на музей, — улыбается она, кивая на выставленные в холле фигуры из его публичной коллекции, на картины, вывешенные в коридоре. Ещё у него колонны, одиннадцатифунтовые потолки, множество комнат, где никто не живёт и ничего не хранится, позолота и бархат. — И сразу видно, что вы профессионал.       Мари кокетливо подмигивает.       — Не все эти работы моей руки, — мягко возражает он и рассказывает о том, что писал и лепил не сам. Ничтожная доля в общей массе — так мало хороших мастеров, на чьё искусство не мерзко смотреть, кто может выступить ему достойным конкурентом во все времена.       Мари невпопад смеётся на его комментарии, чуть похрюкивая, и он скрывает недовольство. Может быть, кому-нибудь когда-нибудь эта маленькая курьёзная особенность показалась бы прекрасной.       Он любезно открывает перед Мари резную дверь, и она улыбается особенно обворожительно. Ему остаётся лишь ответить такой же широкой улыбкой. В студии окна, в отличие от остального дома, сделаны под самым потолком, и массивная люстра висит больше для красоты, оставляя в помещении спокойный полумрак. Оно полнится пустыми холстами разных размеров, мольбертами, подготовленными подложками и коробками с различным реквизитом, расставленных по стеллажам вдоль стен в великом множестве. Больше студии лишь бальный зал. Поражённая Мари замирает, не успевая сделать и шага внутрь комнаты, глазами пробегается по некоторым работам весьма откровенного содержания, ещё не законченным, но уже заставившим её щеки покраснеть сильнее.       — Не переживайте, Мари, — говорит он тихо и берёт осторожно её за руку. Кожа у неё мягкая, и он не запрещает себе чуть провести большим пальцем по тыльной стороне ладони в будто бы успокаивающем жесте. — Как вы сами сказали, я профессионал и постараюсь сделать всё, чтобы вы чувствовали себя максимально комфортно. Обещаю.       Он очень постарается, очень… Он сжимает её руку сильнее напоследок, ловя её благодарный взгляд.       — Пройдёмте.       — А разве вы не запрёте двери? — оглядывается взволнованно, но продолжает семенить за ним.       — В этом нет нужды: дом пустует, когда я работаю, а если нас захотят навестить, то я услышу это через звонок.       Ему будет очень неудобно за запертыми дверьми. Он усмехается — обычно все волнуются, когда остаются наедине с мужчиной именно взаперти. По крайней мере сейчас чудесный полдень.       Он ведёт её к подложке с чучелами животных. Олень, пара зайцев, лиса и птички, рассаженные по проволоке, имитирующей ветви кустов и дерево.       — Раздевайтесь. Вещи можете положить сюда, — он указывает на стул рядом. Мари оглядывается всё ещё беспокойно. — Не хотите воды?       — Да, если можно.       Он наливает воду в стакан из графина, который всегда держит на подставке возле рабочего мольберта — себе и клиентам. На губах гуляет улыбка. Мари выпивает воду залпом и, вернув стакан, начинает раздеваться, повернувшись к нему спиной. Он же отходит к мольберту, подготавливает палитру, но не упускает возможность краем глаза следить за движениями, за постепенно освобождающейся кожей. Он вздыхает удовлетворённо. Без этой нелепо пышной юбки и красной блузы в горошек, Мари выглядит куда привлекательнее. Без резинки её светло-русые волосы спокойно ложатся на плечи, не доставая до изящных ключиц и небольшой груди. Бюстгальтер у Мари бордовый, с кружевами — из одного комплекта с аккуратными стрингами. Она снимает бельё, стараясь прикрыться, и он видит, как по шее, по груди ползёт румянец, и Мари что-то неслышно бормочет себе под нос. У неё маленькие, тёмные ореолы со вздёрнутыми сосками и прекрасный пушок на лобке. Он мечтает провести рукой от подбородка до лона, коснуться припухлых губ, но улыбается и представляет будущую картину. У него ещё будет время наглядеться. Редко ему везёт на картины в стиле ню.       — Пожалуй, я… готова.       Мари стоит, стараясь держать руки по швам, но беспокойные пальчики перебирают воздух на бёдрах.       — Хорошо, — кивает он. — Встаньте свободней. Погладьте животных, посмотрите на них ласково, вы же изображаете нимфу, а не статую, — улыбается ободряюще. — Моя роль заключается лишь в том, чтобы запечатлеть всё это в лучшем виде.       — Ладно… А они настоящие?       Он медлит перед ответом.       — Конечно.       Мари недолго крутится, осматриваясь внимательнее, и он как будто бы перестаёт для неё существовать. И в этом есть иная прелесть, чем в стеснительной дрожи и во взгляде из-под опущенных ресниц. Наконец, она замирает, сев на пятки и чуть завалившись вбок, протянув правую руку к оленю, лаская его, обнимая лису левой и улыбаясь зайцам. Волосы очаровательно свисают на левый бок.       — Так подойдёт? — она поднимает жаждущий одобрения взгляд на него.       Он улыбается и только дополняет картину светом софита, изображающего лучи солнца.       — Прекрасно.       Он проводит первые мазки маслом, повторяя молочно-розовым линии тела Мари. Переносит её расслабленную позу на холст подмалёвком и тут же кладёт тени и блики, добавляет охру и кармин, пишет изумрудом в ногах и нежно-голубые бусинки радужек. Он расчёсывает её волосы тонкой сухой кистью несколькими оттенками сиены и золотого, не совсем точно передавая её натуральный цвет. Но не успевает перейти к деталям губ и пальцев, когда Мари падает без сознания.       Может быть, он закончит картину позже для личной коллекции.

***

      В западном крыле дома, находящемся на вечной реставрации для окружения, темнее и будто бы тише, чем в любой другой части дома — пока модель не очнётся, чтобы потом её крик оборвался навсегда. В подвале ещё холоднее.       Он думает над композицией дольше положенного, рассматривая обнажённое тело Мари. Он сам обнажён — для неё — и отвлекается на долгие прикосновения — как мечтал. Гладит её мягкую кожу кончиками пальцев и костяшками, держит грудь в ладони и вдавливает сосок, широко оглаживает поясницу и бёдра, трогает хрупкие пальцы, обводит колени и пятки, подбородок, раскрывая губы. Целует их нежно, едва касаясь. Целует груди, живот, целует пальца на руках, целует колени, забывая дышать и слыша только биение своего сердца. И её — тихое, беззащитное, без нелепостей и оскорбления прекрасного.       Он садится в кресло напротив и сжимает в руке напряжённый член, ласкает себя, вырывая из горла довольные вздохи и не отрывая глаз от Мари. Образ складывается в голове в минуту оргазма и, вытирая руки, он додумывает детали. Черные ленты в волосах и чёрные ремни, скелеты животных с чёрными цветами и кровавые слёзы. Настоящие ли?       Мари приходит в себя совсем вовремя. Стонет, пытается сморгнуть головную боль и слабость, неловко озирается вокруг и вздрагивает, когда натыкается на него — слишком близко к себе.       — Что?.. — бормочет она и хочет отстранится, но верёвки, удерживающие её у металлического каркаса, не позволяют. — Что происходит?       Она оглядывает себя, он не спешит отвечать и замирает, пережидая панику Мари, чтобы успеть объяснить хоть что-то. У неё от страха судорожно сжимается горло, и заполошно бьётся сердце.       — Я начинаю подготовительные работы для моей новой восковой инсталляции. Я назову её «Нимфа», а вы сыграете в ней главную роль.       — Нет! Отпусти меня! — она снова дёргается, вертит головой, портя причёску, бьётся о каркас и вопит, отчего он морщится. — Отпусти!       Она ещё не знает, что будет, но животный страх уже скручивает её внутренности и выступает слезами на глазах. Обыкновенными, и он понимает, что настоящая кровь будет лишней. Со вздохом он оборачивает её шею тряпкой и, изворачиваясь от попыток укусить, накрепко привязывает, пропустив под волосами. Тоже проделывает со лбом, фиксируя её голову. Теперь Мари вынуждена смотреть вверх — прямо на него, и только плакать. Её трясёт.       — Что ты сделаешь?       — Я забальзамирую тебя и покрою воском. Ты видела, я великий мастер, однако человеку никогда не превзойти мать-природу — величайшего Творца. Я могу лишь приблизится…       — Ты убьёшь меня? Как?..       — Только твоё сознание. Тело будет жить вечно, — он улыбается напоследок и выходит из помещения, запирает герметичную дверь, позволяя Мари подробней осмотреть последнее место в своей жизни, на семь футов утопленное в землю и похожее на квадратную лифтовую шахту. Он смотрит на Мари сверху вниз. — Помещение затопит специальным раствором и ты утонешь.       Она продолжает вопить. Кричит, раздирая глотку, рыдает и молит о пощаде. Бьётся, осознавая, что её попытки бесполезны, что всё предрешено. Взвизгивает, когда её ног касается холодная тягучая, прозрачная жидкость и плачет сильнее, задыхается. И всё смотрит на него, смотрит, одним только беспомощным взглядом обещает сделать что угодно, лишь бы он отпустил её, лишь бы жить…       — Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах… — шепчет он протяжно и улыбается. Мари замолкает на секунду, вслушиваясь, но продолжая всхлипывать. — Им суждено уснуть в моих стенах, застыть в моих мирах…       Он продолжает смотреть в ответ на неё, и она снова подвывает, просит, то затихая, то взрываясь снова, пока раствор не достигает её лица. Заливается внутрь через рот и нос, сорванный голос булькает и хрипит. И Мари, забыв вдохнуть напоследок воздуха, вдыхает раствор, заходится в кашле, но ничто уже не поможет. Она ещё плачет, ещё мечется какое-то время, а потом замирает, прекрасная без всего.

***

      Он сосредотачивает энергию на других персонажах и фоне, пока обрабатывает тело, чередуя долгие этапы сушки и пропитки. Собирает скелеты из костей, покрывает лаком и воском бутоны цветов, красит, выкладывает камни и траву для берега и заливает пруд подкрашенной водой. Расписывает стены в выделенной нише, кропотливо выводя листья и ветки.       Мари он занимается в последнюю очередь. Чистит, смазывает — стольких трудов, проб и ошибок, столько уничтоженных шедевров ему стоило добиться, чтобы тела сохраняли свой вид, не издавали запаха, не гнили. Столько времени он потратил, чтобы научиться запечатлевать последний миг жизни навечно.       Получившаяся композиция во много раз лучше той, что придумала Мари, но он благодарен ей за подаренную идею и участие. Он осматривает всё внимательно, поправляет цветы и в тысячный раз укладывает волосы Мари и ленты. Он проводит пальцем под её веком, будто желая стереть кровавую слезу, но лишь смахивает налетевшую пыль; легко целует её в застывшие губы, прежде чем уйти из галереи.       В подвале сокрыта его личная коллекция, его лучшие работы — живые, прекрасные восковые фигуры, неповторимые. Он прогуливается по длинному коридору медленно, осматривает девушек, припоминая, за чем обратилась каждая, их последние слова, их голоса и отпечатавшийся ужас на лицах — на каждом. Рядом с некоторыми висят картины, которые они заказывали, которые он не мог никому показать. Скоро такая будет висеть и рядом с Мари. Он идёт, погружаясь в маленькие миры, но не задерживается, следуя к своему любимому творению, самому первому удавшемуся.       От него его отделяет два этажа, коридор и полчище смутных мыслей. Он держит руки за спиной и смотрит в пол, считая шаги. В этой части дома не висит картин, заколочены окна и нет лепнины. Западное крыло было первым, что возвели на этой земле два десятилетия назад, и до сих пор сохранило первозданный уют, — кроме темноты и тишины. Спальня находилась дальше всего от центрального здания — прямо над входом в подвал, но на третьем этаже. Два окна, находящиеся друг на против друга были заколочены, но расписаны, третье — напротив двери — замуровано вовсе, послужившее задней стеной для первой композиции.       Женщина, в отличие от всех других, одета — оголённой осталась лишь одна грудь, к которой она приложила младенца — единственную фигуру личной коллекции, что была полностью вылеплена из воска. По сморщенному, умиротворённому личику не определить пол, но он знает — это девочка. Он проводит по волосам женщины, словно заправляя их за ухо и отходит к кровати. Садится, не отрыва глаз от фигур, не замечая фон: цветы и фонтан, что раньше были видны из окна, одежду, что он заказывал сам в ателье, мебель и проволоку, повторяющие очертания человека, склонившегося над женщиной и младенцем.       Слеза стекает по его морщинистой щеке, теряется в усах, давно прорезанных сединой, — он не замечает. Жена смотрит на так и не рождённую дочь с ужасом, открыв рот в немом крике.