Любовь

      В старой конюшне царит полумрак и пахнет соломой. Лошади жуют душистое сено, довольно фыркая и переминаясь с ноги на ногу. Жужжат большие толстые мухи. Конюхи убирают сёдла. Жарко. Лето выдалось солнечным.       Старый вороной жеребец дремлет, положив щучью морду на солому. У него болят шрамы, и он всё больше времени проводит лёжа. Недавно ему исполнилось двадцать два. Для лошади, тем более кавалерийской, это солидный возраст. За ним тщательно следят. Длинные ноги, высушенные временем, защищены бинтами: перелом для старой лошади — приговор. Тёмная ухоженная грива заплетена заботливыми руками в косу. Густая чёлка свободно падает на лоб. Копыта смазаны маслом, на них нет ни трещинки, несмотря на хрупкость. Его перестали ковать и седлать.       Жеребец спит и слышит, как в соседнем стойле шумно пьёт воду из тяжёлого ведра маленький пони, купленный для детей; как коваль на заднем дворе куёт молодую кобылу, привезённую недавно из Баварии; как скрипит подпруга, когда всадник затягивает её, прежде чем сесть верхом.       Вдруг чуткие уши улавливают знакомый голос. Жеребец поднимает голову и прислушивается, глубоко вдыхая крупными ноздрями горячий безветренный воздух. Он не торопится вставать, но подтягивает ноги к животу, чтобы подняться, если понадобится.       – Крепкий старик твой Дьявол, – доносится ворчание. – Отбил позавчера по новому конюху. Никого не пускает к себе, только Катти и Жака. Франсуа, ей-богу, его здоровью завидую даже я. Мы ведь ровесники. Оба древние, как мироздание...       Рене Тео, владеющего фамильным поместьем, Дьявол уважает, но не любит. Есть что-то в дяде хозяина, что не нравится коню. То ли резкие, грубые движения, то ли запах одеколона, то ли высокомерное отношение к окружающим. Однако Дьявол ведёт себя с Рене Тео почтительно, не задирает и не дёргает за рукава, как Жака.       Жак, старший конюх, найдёт подход к любому, даже самому вредному скакуну. Злые языки говорят, что он цыган и заклинает коней по ночам. Дьявол знает секрет Жака. Жак всегда носит в кармане сахар или морковь. Путь к сердцу лошади лежит через желудок.       Катти Дьявол возил ещё ребёнком, и конь помнит: хозяин любит эту девочку, теперь уже девушку, всё такую же белокурую и нежную. Он никогда не позволит себе причинить ей зло. Дьявол послушно наклоняет голову, чтобы она могла заплетать его гриву, разрешает чесать себя между ушей и целовать в мягкий нос. Катти прижимается к его узкой груди и шепчет тихо: «Красавец, красавец мой». Конюхи смеются между собой. Дьявол на красавца не тянет даже с большой натяжкой: у него проваливается спина, голова опустилась на уровень холки, провис живот, а в шерсти много седых волос. Ухоженный, но не красавец.       — Дьявол никогда не отличался покладистым характером, — отвечает Франсуа. — Теперь стал ещё сварливее.       Щёлкает задвижка стойла, и Франсуа заходит внутрь. Дьявол тяжело поднимается, отряхиваясь от соломы и опилок. Если бы был человеком, несомненно, поднимался бы кряхтя, но он просто лошадь, поэтому встаёт молча.       — Ну что, дорогой мой, — Франсуа гладит его по шее, — старость не радость.       Франсуа взял его двухлетним жеребёнком, сам объезжал, учил не бояться ружейных выстрелов и залпов пушек, выхаживал после того, как в сражении кирасир рубанул его по крупу. Дьявол летел с Франсуа в атаку и выносил его раненого с поля боя. После, когда хозяин ушёл из кавалерии, Дьявол стал обозной лошадью. Его не впрягали в пушки, — куда уж тонконогому арабскому скакуну тащить за собой орудия! — но полковой врач возил на нём свои инструменты и лекарства, а лейтенант Линде верхом скакал с поручениями, и всегда Дьявол знал, как уберечь седока и ценные бумаги. На пенсию Франсуа отправил Дьявола к дяде в загородное поместье. Здесь есть всё для достойной старости: тёплое стойло, отменное сено, бесконечные поля и компания других лошадей. Нет здесь только самого Франсуа, который не может приезжать часто.       — Жарко, — говорит Рене Тео, опираясь на трость обеими руками. — Полил бы ты его водой. Не то хватит удар.       — Да. Пойдём-ка, хороший мой, тебя надо искупать.       Дьявол подставляет заострённую морду и позволяет надеть на себя хакамору из мягкой кожи. Франсуа выводит его из конюшни и привязывает в тени раскидистого дуба на заднем дворе. Солнце пробивается сквозь густую крону и пляшет на вороной шерсти. На боках видны белёсые яблоки: за Дьяволом хорошо ухаживают. Франсуа окатывает его спину прохладной водой из ковша, и Дьявол довольно приплясывает, изгибая по-лебединому шею. Вода приносит облегчение.       — Ты погляди, никак пиаффе изображает. Он и в самом деле ещё что-то помнит, — Рене Тео сидит под деревом на табурете, утирая лоб платком. — Намедни ходили с ним в поводу, даже показал нам испанский шаг. Не зря учил его. Дышит тяжело вот, перегрелся, и немудрено...       — Плеснуть на вас? — Франсуа набирает ещё один ковш.       — Ну тебя к чёрту, Франц, — отмахивается дядя. — Я нахваливаю его и эту смоляную развалину, а он... Никакого уважения к старости. Да полей ему на голову. Не так. Давай сюда, покажу.       Его седые волосы взмокли. На виске бьётся венка. Племянник подносит ему ковш, и Рене льёт воду тонкой струйкой между конских ушей, вытирая морду тряпкой. Потом умывается сам, закатав рукава шелковой рубашки. Дьявол встряхивается, и брызги летят во все стороны: на дорогую ткань, на Франсуа, смеющегося над дядей и на горячую траву.       — Ах ты собака, — возмущается Рене, — запачкал-таки!       — Какая ж он собака, он лошадь, — Франсуа протягивает Дьяволу яблоко, и он жуёт, капая соком на землю. Потом кладёт голову на плечо Франсуа и замирает, шумно вздохнув.       Франсуа тоже стареет. Не так быстро, как лошадь, конечно. Человеческий век долог по сравнению с конским. Хозяину далеко до заката, и Дьявол не увидит его уход. Седина только тронула рыжие волосы, а старость лишь поцеловала уголки глаз, оставив вместо следа помады тонкие морщинки. И, всё-таки, Франсуа уже не тот юноша, который взял неказистого молодого коня на рынке. Он повзрослел. У него уверенные движения, спокойная рука, разве что взгляд всё такой же, светящийся и лучистый.       Франсуа гладит Дьявола по мокрой шее, зарывшись носом в жёсткую гриву.       — Вот кто научил Катти этой дурости, — ворчит Рене, устраиваясь под деревом.       — Поживи ещё, хороший мой, — шепчет Франсуа, не слушая бормотание дяди. — Чуть-чуть, Дьявол...       Его руки крепче обнимают конскую шею. Дьявол прижимается щекой к нему, прихватывая золотые кудри губами, и в его лиловых глазах светятся вся любовь, вся нежность этого мира. Ради Франсуа он ещё поживёт.