Чёрная луна

      Луна высоко в небе, серебристо-голубая, словно сотканная из магии, безмолвно смотрела в окно, пропуская свой свет через тонкую полупрозрачную ткань шторы. Такая светлая, излучающая всю яркость жизни. Почти полная — лишь пары дней не хватало ей, чтобы стать абсолютно круглой, как блестящая монетка, оброненная небесным чародеем.       Сириус лежал в своей постели, уставившись на прямоугольник света на полу, и тихо слушал мягкое ровное дыхание своих спящих друзей. Даже не всматриваясь в темноту, он мог отличить сопение Питера от глубоких вдохов Римуса. И, конечно же, частое, торопливое дыхание Джеймса невозможно было спутать ни с чем.       Эти звуки оставляли на сердце Сириуса тёплый след. Они не давали ему надежду, но они напоминали ему, что, по крайней мере, люди, которых он любил больше всего на свете, в порядке. Сейчас. И будут после того, как для него всё закончится.       Когда Сириус был маленьким мальчиком, он нашёл в домашней библиотеке большой справочник редких болезней. Не то, чтобы он нарочно интересовался подобным, просто его привлекла красивая обложка. Он уже умел читать, но всё ещё любил рассматривать яркие картинки. И на одной из них он увидел милую девушку с венком в волосах. Она прижимала руки к лицу, а из её рта звездопадом сыпались голубые розы. Это было так загадочно, так привлекательно, что Сириус несколько минут не мог оторвать от картинки взгляд. А после, конечно же, прочитал то, что было написано рядом.       Так он узнал о болезни ханахаки. Это было нечто очень редкое, окутанное почти мистическим ореолом и сотнями романтичных легенд. Говорилось, что лишь у пары процентов волшебников обнаруживается особый ген, наличие которого означает, что человек предрасположен к данному недугу и может его подхватить. Для того чтобы болезнь пробудилась и начала развиваться, человек должен полюбить кого-то без ответа.       Люди называли ханахаки болезнью цветов, болезнью невзаимной любви, болезнью несчастной любви. Болезнью разбитого сердца.       И тогда, когда в больном зарождалось это чувство, вместе с ним в его лёгких будто по волшебству начинали расти цветы. Сначала это было просто щекочущее чувство в груди и горле. Затем человек начинал кашлять лепестками. Спустя какое-то время во время приступов появлялись целые бутоны. Постепенно, день за днём они становились всё более раскрывшимися. И, когда изо рта выпадал полностью распустившийся цветок, больной умирал. Лишь поцелуй взаимной любви мог спасти такого человека от приближающейся гибели.       Почти с восторгом маленький Сириус ловил каждое слово из книги об этой болезни, и его живое воображение тотчас рисовало в голове человека, кашляющего цветами. Это казалось ему таким грустным — мало того, что ты влюблён без ответа, так это ещё и обрекает тебя на смерть. Но он в своей детской наивности был очарован тем фактом, что кто-то способен на настолько настоящие, сильные чувства, что они обретают физическую форму в виде прекрасных цветов. Это будто подтверждало их глубину, их честность и непоколебимость.       Мог ли тот маленький мальчик знать в тот день, что однажды его воображение станет действительностью? Но вместо девушки с голубыми розами окажется он сам с ворохом белых цветов.       И его любовь прорастёт из его груди.       Взгляд Сириуса скользнул от пятна света к столу, где в вазе стояли почти распустившиеся бутоны, яркие, как луна.       Два лепестка. Ровно столько осталось до того, как цветок откроется полностью. До того, как Сириус умрёт.       Он не хотел думать о смерти, он так долго пытался делать вид, что всё в порядке, просто смирился и наслаждался остатками своей жизни, но, чем ближе становился конец, тем чаще его мысли обращались к правде, и тем сильнее сжималось его сердце от горя и страха.       Возможно, было бы легче умереть в один миг, сгореть, как фейерверк, чем месяцами задыхаться от цветов, чувствуя приближение смерти и зная, что от неё не спрятаться. Нет такого места, где она не найдёт его, и никакая мантия-невидимка не сможет его укрыть.       Хотя… один способ ухватиться за жизнь всё ещё был. Внезапное обретение взаимной любви и поцелуй давно не были единственной возможностью излечиться. Навыки волшебников в борьбе с ханахаки продвинулись вперёд в тех пор, как была написана та книга. И теперь можно было просто отправиться в больницу Святого Мунго и позволить целителям с помощью магии вырезать из него эти цветы и его любовь. Но, даже чувствуя холод близкого конца между лопаток и на шее, Сириус отказывался его принимать. Он знал, что никто не осудил бы его. На самом деле, все были бы рады. Но как бы он смог жить, помня о своей любви, но больше её не испытывая? Ощущая лишь пустоту там, где раньше горело самое важное чувство на свете. Как смог бы смотреть в глаза человеку, которого больше не любил? Нет. Для него это хуже смерти.       Чуть повернув голову, тихо, чтобы никого не разбудить, он посмотрел на соседнюю кровать. Полог был задёрнут лишь на половину, и он видел тёмный затылок на подушке и торчащее из-под одеяла голое плечо. Ночные тени скрывали детали, но Сириус знал что там, на этом плече, чуть ближе к лопатке, цветёт большой синяк. Во время финального матча в Джеймса со всей силы прилетел бладжер. И, хотя Сохатому удалось удержаться на метле и не упасть, след от удара мяча всё же остался. Он сохранится ещё на много дней. И сейчас Сириус думал, успеет ли он увидеть, как синяк исчезнет полностью.       Каждый вечер перед сном он наносил на место удара мазь, которую Лунатик взял у медсестры. Джеймс всегда отмахивался, будто это ерунда, но неизменно стягивал футболку и садился перед Сириусом. Его кожа была горячей, а мазь холодной, и Бродяга всегда старался согреть её между руками прежде, чем нанести на синяк. Когда он в первый раз намазал её сразу из тюбика, Джеймс вздрогнул так сильно, что он испугался.       — Что не так? Больно? — воскликнул Сириус, схватив Джеймса рукой, свободной от тюбика с мазью, за плечо. Возможно, удар был сильнее, чем они все решили, может, у Поттера что-то сломано, или кровотечение внутри, или…       Но Джеймс закинул голову назад и, прищурив глаза, громко расхохотался.       Он не смеялся так с тех пор, как узнал о болезни друга. И Сириус застыл. Он просто смотрел и смотрел на то, как Джеймс смеётся, позабыв обо всём. Будто они вернулись в то волшебное, счастливое прошлое, где никто не умирал, и всё было хорошо.       — Расслабься, Бродяга, — отсмеявшись, фыркнул Джеймс. — Просто мазь очень холодная. Это было неожиданно.       Слова не сразу зафиксировались в голове Сириуса — там всё ещё звучал звонкий радостный смех. Но, как только он понял, тотчас с лёгким недовольством пихнул голову Джеймса от себя.       — Болван, — пробурчал он, и вновь взялся за тюбик.       Если он не успеет завершить курс лечения Сохатого, Лунатику придётся делать это за него. Нужно будет сказать ему, что мазь стоит сначала согреть руками, чтобы она перестала быть холодной. И что наносить её стоит в два слоя, мягкими круговыми движениями. И главное, напомнить, чтобы не давил сильно.       Горький смешок застрял в горле. Это уже походило на какое-то завещание. Кажется, Сириус действительно готовился умереть. Это реально происходило с ним. И, хотя он знал это с первого лепестка, выпавшего из его рта, он никогда не ощущал это настолько явно, как теперь.       Тело его сделалось слабым, он почти не ел и не мог спать, быстро уставал, а щекочущее чувство инородного тела в груди и горле больше его не покидало. Теперь он пропускал занятия и большую часть времени оставался в их с мародёрами комнате. Иногда он выбирался в гостиную, на Астрономическую башню или прогулку вокруг озера, но это всегда утомляло его, и он просто садился на пол или землю, как только выдыхался, и не двигался несколько часов.       В это полнолуние он не сможет пойти в Визжащую хижину со своими друзьями, хотя это его последний шанс. Но он знал, что ему не хватит сил обратиться псом. Он останется один со своими цветами. И он лишь надеялся, что не умрёт в ту ночь.       Грудь сдавило сильнее — Сириус легко мог распознать близкий приступ кашля. Не желая нарушать сон друзей, он тихо выскользнул из постели и в одной пижаме вышел из комнаты. Достигнув конца лестницы, он согнулся пополам, задыхаясь, и сдался.       Капельки слёз выступили на глазах, когда он кашлял и кашлял, и боль в горле грозилась разорвать его на части. Казалось, это длилось целую вечность, прежде чем он вновь смог дышать. Обессиленно он упал на пол, пытаясь прийти в себя. Перед глазами всё расплывалось, но он видел море красного и белого вокруг себя. Ощущал влагу под пальцами. Какой беспорядок. Жуткое зрелище. Он должен вернуться за палочкой, чтобы всё здесь убрать.       Но он так устал. Быть может, позже.       Дрожащей рукой он провёл по губам и подбородку, стирая тёплую кровь.       Суждено ли его жизни закончиться так же — в одиночестве, среди цветов и крови? Он помнил, в той книге это описывалось как нечто прекрасное и поэтичное. Только на самом деле это было совсем не так — в этой болезни не было ни красоты, ни романтики. Только боль, грязь и страх. Смерть.       А затем он услышал шаги. Кровь всё ещё шумела в его ушах, а боль туманила разум, и он не мог различить их, узнать, но его мысли могли обратиться лишь к одному человеку.       — Джеймс? — позвал он хрипло, когда шаги оказались совсем рядом.       — Не совсем, — ответил чужой голос.       Лили.       Сириус закрыл глаза. Меньше всего он хотел, чтобы это была она.       — Давай, я помогу тебе, — предложила Эванс. И он не мог быть жестоким и обиженным, чтобы ей отказать. В конце концов, это не её вина, то, что происходит с ним. Поэтому он кивнул. Тонкие ладони тотчас обхватили его руки, помогая сесть.       — Сейчас я всё здесь уберу, а затем мы переместим тебя на диван, хорошо? — произнесла Лили мягко, как будто разговаривала с ребёнком. — Только достану палочку.       Палочку…       — Постой! — Сириус не знал, откуда взялись силы, чтобы воскликнуть. Горло царапнуло. Эванс замерла с поднятой палочкой и с удивлением посмотрела на него. Сириус не посмел встретиться с ней взглядом. Ни разу с тех пор, как она узнала о его болезни несколько месяцев назад.       — Цветок, — пояснил он коротко. Голос звучал хрипло, разорвано, а вкус крови всё ещё заполнял рот. — Где цветок?       Он должен увидеть.       Лили быстро огляделась по сторонам, прежде чем протянула ему бутон.       Боль в груди стала чуточку тише.       Два. Их было всё ещё два. Нежные, нераскрывшиеся лепестки. Те, что ещё соединяли его, словно ниточки, с жизнью.       Он не выпускал цветок из рук, даже когда оказался на диване. Наверное, он думал, что Лили, выполнив свою миссию, уйдёт, но она села рядом и уставилась на него. Сириус мог почувствовать её взгляд почти физически, и это раздражало. Словно его вытащили голым на сцену перед тысячей людей под светом сотни софитов.       — Так… — он кашлянул, пытаясь прочистить горло и хоть немного вернуть своему голосу адекватное звучание, — почему такая прилежная ученица не спит так поздно?       — Немного увлеклась подготовкой к экзаменам, — ответила Лили. Сириус улыбнулся бы, если бы ему всё ещё не было так больно. Разве мог быть другой ответ?       — Не так уж немного, — отметил он негромко. И добавил. — Странно видеть тебя без Маккинон.       Лили и Марлин были лучшими подругами. Почти такими же, как он сам и Джеймс. Сохатый даже пошутил однажды о том, как было бы круто, если бы Бродяга и Маккинон начали встречаться, и они вчетвером ходили бы на свидания. Мысли об этом Сириус ещё полчаса выблёвывал из себя вместе с кучами окровавленных лепестков. Это было тогда, до того, как все узнали о его болезни. Когда это ещё было только его тайной, а не достоянием всего мира.       — Как и тебя без Джеймса, — хмыкнула Лили, но Сириуса не обманул её голос. Ей не было весело, и она не видела в ситуации ничего забавного. Сириус ощущал её напряжение даже через значительное расстояние между ними. Запоздало он подумал, что это первый раз, когда они находятся лишь вдвоём, без друзей и Джеймса рядом.       Пальцы его машинально гладили лепестки цветка, но взгляд с белого бутона перетёк за окно, туда, где висела серебряная луна. Почти полная. И его цветок был почти полным. Красивое сравнение. У судьбы хороший вкус. Лишь бы они не стали целыми одновременно. Пожалуйста.       Несколько мгновений они сидели в тишине, и Сириус почти забыл о том, что не один, когда вдруг Лили вновь заговорила:       — Сириус. Мне жаль.       Он не повернул голову и никак не отреагировал. Он знал, что её слова искренние. Конечно, она жалела его. Она была очень доброй и хорошей. К тому же, она была девушкой его лучшего друга. Мерлин, она была идеальна.       Но следующее слово заставило его вздрогнуть.       — Прости.       Серебристая луна в небе словно потемнела. Медленно он перевёл взгляд на Эванс. Впервые за долгое время их глаза встретились. И в её, неистово зелёных, как весенняя листва, горел яркий огонь жизни. Тогда как, Сириус знал, что в его тёмных глазах она могла увидеть лишь холод приближающейся смерти. Но она не отвела взгляда, и помимо жалости там было что-то ещё. Другое.       Ох.       Конечно же.       Она знала.       Будто ещё один цветок застрял у Сириуса в горле, но он сглотнул его, и заставил себя открыто смотреть в ответ, хотя ему и хотелось спрятаться.       Она разгадала его секрет, знала, в кого он был так сильно и так безответно влюблён, что это убивало его. Она поняла то, о чём не догадался больше никто. Но, почему-то, осознавая это, Сириусу не было ни страшно, ни стыдно. В конце концов, в его чувстве не было ничего неправильного. Для него это было лучшее, что могло с ним произойти, и ради этого он собирался отдать свою жизнь. Его любовь была чистой и прекрасной. Она была самой настоящей на свете, и белый цветок в его руках являлся ярчайшим тому доказательством. Сириус опасался лишь одного. Не отводя глаз, он ровно спросил:       — Ты сказала кому-нибудь про?..       — Нет, — Лили сразу же поняла о чём речь и покачала головой, не дав ему закончить. Может, она не хотела слышать вслух то, о чём сумела догадаться. Или боялась. — И я не скажу, обещаю. Никогда.       Сириус поджал губы и кивнул. Он верил, что это так. Лили из тех людей, кто держит слово. Даже перед мертвецами.       — Тебе не за что извиняться, — вздохнул он тихо. И, наконец, разорвал зрительный контакт. Взгляд его вновь вернулся к луне. — Ты не виновата.       Никто не заставлял его влюбляться в того, в кого было нельзя. Но не влюбиться для него было просто невозможно. Его сердце было наполнено этой любовью задолго до того, как он узнал, что такое любовь в принципе.       — И всё же, — голос Лили стал тише и тоньше, — мне, правда, очень жаль, что так вышло. Я не хотела, чтобы это случилось с тобой, Сириус. Ты не заслужил.       В её словах была искренняя жалость. Но разве они были до конца честными? Если бы это не случилось с ним, это бы означало, что его чувства взаимны.       Тихий смешок сорвался с губ. И Сириус медленно покачал головой собственным мыслям. Он не мог сказать ей эти слова, он бы никогда не был к ней так жесток. Поэтому, ощутив её вопросительный взгляд, он произнёс совсем другое:       — Разве есть те, кто заслуживает подобное?       Лили не ответила. Какое-то время они сидели в тишине, пока Эванс вновь не нарушила её первой.       — Ещё есть шанс всё исправить, — прошептала она. Сириус внутренне напрягся, как бывало всегда, когда кто-то заводил с ним подобные разговоры. Он знал, к чему ведут такие слова, он слышал их тысячи раз.       Серебро луны в небе потускнело ещё сильнее. Словно поддаваясь приближающейся тьме.       — Исправить что? — несколько резко ответил он. Лили не смутилась, словно была готова к такой реакции.       — Джеймс бы сделал всё, чтобы тебя спасти, — заявила она, не дрогнув.       — Не всё, — огрызнулся Сириус и, дёрнув головой, в упор посмотрел на девушку. — Я не стану удалять цветы в больнице, ясно? Я не избавлюсь от них и от того, что чувствую. А что касается Джеймса — ты, Лунатик, Питер, вы все поможете ему пережить то, что случится. Он справится. Он сильнее, чем вы думаете.       — Но ты его лучший друг, он любит тебя, — воскликнула Лили почти с отчаянием.       И эти слова ударили Сириуса больнее, чем цветы, разрывавшие его на части. Он не мог слышать их, не так, не от неё.       — Я просто пытаюсь помочь, я хочу защитить его от боли. А ему будет так больно потерять тебя, — добавила Лили торопливо, словно заметила что-то ужасное в его лице. Будто действительно поняла, что только что сказала.       Но Сириус больше не мог слушать. С него достаточно. Хватит.       — Ты же знаешь правду, — выплюнул он зло. — Знаешь, Лили. Только ты. Так как, скажи, ты можешь говорить подобное? Будь ты на моём месте, разве ты бы выбрала это? Разве спасла бы себя ценой самого важного в своей жизни? Думаешь, я хочу умереть? Но жить и не чувствовать это хуже в тысячу раз.       Эмоции заполняли мир вокруг него, Сириус тонул в них, задыхаясь, захлёбываясь собственными чувствами. Как Эванс могла предложить ему подобное? Он мог понять учителей, не ведавших ничего, мог понять друзей, боявшихся потерять его так сильно. Но не её. Она не была его подругой, но она не была ему чужой, как те взрослые. И она знала как никто о его любви.       Сириус поднялся, но слишком стремительно. Мир покачнулся, и он следом. Взгляд расплылся, погружаясь в черноту с десятком маленьких белых лун. Или лепестков?       — Сириус!       И на этот раз это был тот голос, и те шаги. И Джеймс поймал его прежде, чем он упал.       Его руки сомкнулись на плечах Сириуса, заземлив его. Словно якорь, способный удержать Бродягу от того, чтобы его унесло в штормовое море и разбило о рифы.       — Что происходит? — в глазах Сохатого отражалась серебряная луна, и это было более волшебным, чем все заклинания, которые они творили когда-либо.       — Джеймс, мы просто… — начала Лили, но Поттер смотрел лишь на Сириуса. И интенсивность его взгляда ощущалась ярче, чем физические прикосновения. Будто эти глаза и были тем, что привязывало Сириуса к жизни.       Луна в них не была тусклой и тёмной. Она горела своим серебряным светом.       Джеймс спрашивал. Звал. Искал ответ.       — Бродяга?       И Сириус улыбнулся. Это было больно, его губы, его горло и лицо всё ещё болели от недавнего приступа, но он не остановил себя.       — Всё хорошо, Сохатый, — и его голос звучал тихо, как шелест лепестков, но Джеймс услышал. — Всё хорошо.       Они оба хотели, чтобы это на самом деле было так. Больше всего на свете.       Джеймс не поверил, конечно, нет. Его требовательный взгляд быстро осматривал друга, со страхом и тревогой, пока не наткнулся на белый цветок. Сириус позволил пальцам Джеймса вытянуть бутон из своей руки. Он видел тот момент, когда Сохатый затаил дыхание в страхе, и когда выдохнул, обнаружив, что число раскрывшихся лепестков не стало больше.       — Так… — его голос сделался менее тревожным, и теперь он оглянулся к Лили, словно впервые заметил её, — что тут было?       — Я занималась древними рунами, когда Сириус вдруг спустился по лестнице и закашлял, — ответила девушка моментально. Пальцы Джеймса вжались в плечи друга чуть сильнее.       — Она помогла мне, — добавил Сириус так громко, как мог. Ему казалось важным, чтобы Джеймс знал это. Знал, как ему повезло. И не забывал об этом, когда самого Блэка не станет.       Карие глаза Сохатого с Лили переключились на него. И под сведёнными бровями в них можно было прочитать раздражение.       — Почему не разбудил нас? — спросил Джеймс с силой. Сириус лишь пожал плечами. Вышло не очень успешно, учитывая, что Поттер всё ещё держал их. Но они оба и так знали ответ. Это очевидно, не так ли?       Глаза Джеймса чуть сузились, а затем он выпустил глубокий вздох и, наконец, опустил свои руки вниз. Сириуса больше не укачивало, но без этой поддержки он вдруг показался себе цветком без корня, готовым исчезнуть под первым порывом ветра.       — Ладно, — Джеймс почесал затылок и взглянул на Лили. — Эй, спасибо, что помогла.       Сириус не мог не заметить, каким мягким и нежным стал взгляд Джеймса, когда он смотрел на Лили. Это казалось таким личным, что ему захотелось отвернуться. Он здесь очевидно лишний.       — Всегда, — ответила Лили с робкой улыбкой. Казалось, она хотела сказать что-то ещё, но глаза её метнулись к Сириусу, и она промолчала. В горле тихо зацарапало, будто кто-то невидимый и очень жестокий скрёб острыми когтями. Сириус опустил глаза в пол. Не сейчас.       — Думаю, нам всем пора спать, — услышал он слова Джеймса.       — Хорошая мысль, — согласилась Лили. — Доброй ночи.       — Пока! — не ответить было бы невежливо, и Сириус поднял голову, чтобы помахать Эванс в ответ.       Она кивнула ему, затем ласковым движением погладила Джеймса по плечу и, подхватив сумку, всё это время лежавшую у дивана, отправилась наверх. В ночной тишине шаги её были единственным звуком.       Сириус и Джеймс остались вдвоём. Под серебряным светом почти полной луны.       — Мы тоже пойдём, да? — позвал Сириус. Без Лили его настороженность начала уступать место истощению, которое неизменно появлялось после приступов кашля. И, хотя в груди уже не болело так сильно, слабость разливалась по телу, будто яд.       Джеймс взглянул в его лицо, и его плечи опустились. Словно этот яд коснулся и его.       — Пожалуйста, — тихо произнёс он, глядя в глаза Блэку и видя его душу — пожалуйста, Сириус, не исчезай вот так.       Луна в его взгляде дрожала, как отражение в воде, круглая, горькая, отчаянная.       Сириус подумал о том, как лежал на лестнице, ослеплённый болью, захлёбываясь цветами и кровью совсем один, и кивнул.       — Прости. Больше не буду.       Он был готов, действительно готов принять свой конец. Но не так. Не один. Не без тех, кого любил. Они его семья. Они — всё, что у него есть. Эти трое: Джеймс, Римус и Питер. Он не знал, кем бы стал без них, без их поддержки и их преданности. Эта дружба — ценнейшая вещь на свете. И он хотел встретить свой последний вздох с ними рядом. Он думал о том, чтобы увидеть свой полный цветок, как полную луну, в окружении мародёров. Это всё, чего он желал из возможного.       В его груди среди тысяч лепестков, среди бутонов цвело так много слов, что он хотел сказать, слов, которые никогда не будут произнесены, чувств, от которых он не получит свободы. Но это было его решение.       Протянув руку вперёд, он ухватился за Джеймса и, качнувшись, почти упал на него. Сохатый не растерялся, и мягкие руки окружили его своим теплом, заключив в объятья.       — Прости, — снова повторил Сириус, извиняясь не только за то, что пытался скрыть приступ кашля. За всё. — Прости, Джеймс.       За то, что оставлю тебя.       За эти лепестки.       За то, что всё вышло именно так.       — Это ничего, Бродяга, — прошептал Джеймс ему в шею, и его ладонь мягко потрепала Сириуса по затылку. — Ничего. Я с тобой. Мы все с тобой до конца.       И конец этот уже скоро.       Джеймс не убрал рук с его плеч, пока они шли наверх, словно опасался, что друг может потерять сознание. На самом деле, это вполне могло случиться, так что Сириус позволил себе принять эту заботу.       Когда Джеймс снова лёг в свою кровать, то не стал задёргивать свой полог. И какое-то время они просто лежали и смотрели друг на друга со своих постелей. Пока, наконец, глаза Сохатого не закрылись под тяжестью сна. Но Сириус давно лишился такой привилегии. Ещё немного он смотрел на лицо спящего лучшего друга, а затем перевёл взгляд за окно. Через полупрозрачную ткань шторы он видел, что прежде ясное небо заполнили тёмные тучи. Они сновали в высоте, гонимые быстрым ветром. И в их дымке прежде серебряная луна казалась чёрной. Как ожидающая его тьма. Как лик приближающейся смерти.