Когда мы были маленькими

Гермиона вышла на кухню, осторожно придержала за собой дверь, чтобы та не хлопнула, и только тут позволила себе выдохнуть. Долгое общение с Молли было утомительно. Приглушенные голоса миссис Уизли и ее сыновей слышались через дверь, волшебница явственно слышала хрипловатый смех Чарли, который что-то рассказывал о своей жизни в заповеднике в Новой Зеландии, и, судя по тому, что беседа шла ровно, ее отсутствия никто не хватился. Гермиона оглянулась. Взгляд ухватился за груду немытой посуды, которая осталась здесь с только что закончившегося обеда, и женщина с удивлением заметила, что рядом с раковиной лежали совершенно обычные губка, чистящее средство и полотенце. Это был способ вежливо откланяться на какое-то время. Привычным движением закатав длинные рукава кофты, Грейнджер включила воду и принялась намыливать тарелки, кружки, столовые приборы, которые, кажется, совершенно не изменились с тех пор, как она девчонкой гостила в Норе месяцами. Непослушная кудрявая прядка волос упала на глаза. Гермиона дунула на нее, сгоняя прочь, и мысленно погрузилась в воспоминания, где Гарри и Рон спорили, кому мыть посуду, а кому чистить картошку к ужину. — Фредерик! Мой тщательно, ты знаешь, какие ужасные химикаты используют сегодня, чтобы выращивать урожай! — раздался голос Молли, а затем скрипнула дверь, и в проеме появилась фигура Фреда, который держал в руках что-то массивное. — Да, мама, — отозвался он, плечом удерживая тяжелую дверь, а лицом обращенный к столовой. — И не магией, слышишь, Фредерик? Надо обязательно проточной водой, не менее трех раз. Слышишь? — Да, мам, — волшебник повернулся, входя в помещение кухни. В руках он держал громадный арбуз, привезенный, по всей видимости, Чарли. — О, Гермиона, — он удивленно вскинул брови. — А я-то решил, что ты улизнула почитать. Что это ты тут затеяла? — Мою посуду, — пожала плечами она. — Было бы невежливо приехать к твоей маме, и сбежать почитать, — предательская прядка снова упала на глаза. — Тебе необязательно, — Фред аккуратно положил арбуз на стол и отряхнул руки о штанины. — Я бы потом все убрал. — Нечестно было бы взвалить на себя всю работу, — Гермиона попробовала снова сдуть прядку, но ничего не вышло. — И потом, мне и самой хочется. — Понимаю, — Уизли улыбнулся шире. — С мамой сейчас нелегко, да? — Да, — волшебница попробовала смахнуть прядь запястьем, но лишь запачкала лоб пеной. Пришлось утереть его рукавом. — Она так суетится вокруг, что я чувствую себя не в своей тарелке: задает сотню вопросов, смотрит, хорошо ли я поела, так и норовит положить добавки. Понимаешь, я не привыкла к такому вниманию. Я не знаю, что и делать. — Понимаю, — Фред пожал плечами, а затем легко подпрыгнул и уселся на столешницу. — После смерти папы мама стала гораздо более беспокойна. Иногда может по три раза за вечер позвонить всем-всем, точно ли все хорошо, а как-то раз даже послала меня к Биллу, потому что телефон не брали целую минуту. — И что? — Разумеется, я попал в неловкое положение, — он рассмеялся. — Пришлось прочитать малышке-Вики на ночь сказку, выпить с ее родителями по чашечке чая, а когда я через час или полтора вернулся в Нору, я получил от мамы за то, что меня так долго не было. — Ничего себе… — Гермиона задумчиво свела брови, но так и не придумала, что еще сказать. Разговор заглох. В молчании она смыла тарелки, чувствуя, как Фред смотрит ей в спину, намылила сковороду. — Ну-ка, дай я, — большие руки легли ей на плечи, осторожно оттесняя. — Она вся жирная, чего тебе с ней возиться. — Нет! — заупрямилась Грейнджер. — Ишь, чего удумал. Не мальчишеское это дело, посуду мыть. Лучше сделай воду чуть теплее, — он послушно повернул кран, и внезапно для себя женщина добавила тише. — И убери мне прядку со лба. Мешает. Фред помедлил секунду, а потом все-таки осторожно заправил прядку ей за ухо. — Рон бы меня за такое прибил, — попробовал было пошутить он, но вышло так себе. Снова повисло молчание. Гермиона драила сковородку. — Мы с ним разошлись, — наконец-то сообщила она. Надо было сказать кому-то из Уизли, и, если уж на то пошло, лучше было об этом сообщить близнецам, чем взбалмошной Джинни или трепетной Флер, что уж говорить о других братьях Рональда. — Две недели как. — Ммм, — неопределенно протянул Фред после краткого молчания. — Я почему-то так и подумал, когда ты сегодня приехала одна, — а затем вдруг резко сменил тему. — Точно не хочешь, чтобы я разобрался со сковородой? — Да что ты так прицепился с ней? — Помню, как перед свадьбой Билли ты жаловалась, что терпеть не можешь отскребать пригарь, вот и предположил, что и это тебе не в удовольствие, — он подошел ближе. — Верно, верно, — она заулыбалась. — Джинни тогда столкнула на меня целую гору утвари, а я могла думать только о том, что еще не взяла в наше с Гарри и Роном путешествие. Удивительно, как ты это помнишь… — Сам не знаю, просто почему-то врезалось в память, как ты стоишь и ворчишь. Я тогда прятался от Флер, она хотела нацепить на меня совершенно жуткую бабочку… Так что, давай я? Предлагаю уже третий раз, заметь. — Ну, мне надо как-то оправдать свое отсутствие, — замялась Гермиона. — И потом… Неудобно как-то на тебя спихивать такую работу. — Брось, — Фред ловко выхватил у нее губку. — Ты составляешь мне компанию, когда еще я узнаю подробности вашего с Ронни расставания, а? — он шутливо подмигнул подруге. — Правдивые, разумеется, а не то, что он наплетет мамочке. А что до обязанностей посудомойки… Я в этом доме протираю пыль, стираю, глажу… Разве что не готовлю, да и то, день через день. Я привык. — Никогда бы не подумала, что из всех детей Уизли именно ты останешься с матерью после смерти отца… — она завороженно смотрела, как мужчина проворно оттирал сковородку. У него это получалось куда более ловко, чем у нее. — Нет, я имею в виду… Раньше почему-то казалось, что кто угодно, но не ты. А сейчас смотрю: ну а кто? Кажется, только ты… — Да, — Фред беззаботно пожал плечами. — Все меня бросили и подставили: у Билла Флер, у Джорджа Анджи, у Ронни ты, у Джинни Гарри, у Перси карьера, а Чарли есть дело только до драконов. Нет, тут, конечно, можно уловить кое-какую аналогию, но в конце концов он аж в Новой Зеландии. Кому-то же надо… Мама после смерти папы сильно сдала. — Да… — Гермиона почувствовала, как сердце на секундочку защемило, и, словно прочитав ее мысли, Уизли произнес задумчиво. — Страшно видеть, как стареют твои родители. Артур Уизли умер в две тысячи седьмом, полтора года назад, и с тех пор Фред переселился к матери, разбитой и буквально уничтоженной горем. Хотя у супругов было семь общих детей, и они были вместе едва ли не с четвертого курса школы, никто не мог даже предположить, что трагический инсульт, унесший жизнь мистера Уизли, так сильно сломит и его жену, которая никогда ранее не теряла присутствия духа. За какую-то неделю, пока шли всяческие приготовления к похоронам, она осунулась, на лице появились глубокие морщины, даже волосы, и те поблекли. У нее не просыхали глаза, и от вечных слез начали на нервной почве дрожать руки. Переселение Фреда к ней в опустевшую и осиротевшую Нору произошло тихо и почти незаметно. После похорон они с Джорджем остались, не желая бросать мать одну, а следующим вечером он приехал снова. Он приезжал вновь и вновь, все раньше и раньше, и однажды воскресным утром, когда Рон с Гермионой, Гарри и Джинни приехали в Нору, они обнаружили, что Фред уже там. Он ходил за матерью, пока она не оклемалась от горя, а потом она стала стремительно сдавать: хуже ходить, уставать быстрее, у нее стало падать зрение. И он остался окончательно. — Это даже к лучшему, — говорил он Джорджу. — Теперь Анджелина может переехать к тебе, и вам не придется мотаться по вечерам куда-то, чтобы уединиться. Видишь, все складывается как нельзя лучше. К тому же, работа в магазине сейчас наладилась, поэтому я вполне могу остаться пока с мамой, до тех пор, пока ей не станет лучше. Верно я говорю, а? Но лучше ей не становилось. Как это часто случается с людьми в возрасте, она стала раздражительна, ее дотошность переросла в сварливость. Иногда, когда что-то напоминало ей о молодости, она могла часами напролет рассказывать о том, как они с мужем, тогда еще только женихом, сбежали из дома и жили в сарайчике, который позже разросся в Нору, как ее братья тайком от родителей приезжали к ней, желая поиграть с малышом-Билли, как Артур строил и строил их семейное гнездо. Она ревностно оберегала Нору, требовательно оглядывая ее и ругая Фреда за любую неисправность или грязь, однако сама уже не могла, как раньше, носиться по этажам, каждую минуту что-то делая. Ей еще не было и шестидесяти, но что-то, что поддерживало в ней огонь всю ее долгую и непростую жизнь, затухло. С ней стало еще труднее, чем раньше. Она суетилась вокруг детей, и вместе с тем сурово ругала их, недовольная тем или другим в их жизни, она ворчала на Билла, что тот слишком мало времени уделяет семье, на Джинни — что та, напротив, забросила все, кроме семьи, и совсем не интересуется жизнью и работой Гарри. Она наседала на Джорджа, что тот слишком скоро решился узаконить отношения с Анджелиной, а на Рона ругалась, что тот, напротив, все затягивает с предложением Гермионе. Визиты ее детей становились все реже, а Фред, словно и не слыша недовольства матери, улыбался в ответ на все ее причитания, и плотнее подбивал плед. — Да не злись ты, — дружески успокаивал он Рона, которого очередная перепалка с матерью, на этот раз связанная с его повышением, вывела из равновесия. — Она хочет нам добра, просто не знает, как его лучше причинить, вот и все. Ну и, конечно, ее порядком расстраивает, что она не может больше быть такой же активной, как раньше. Самый нетерпеливый из всех братьев и сестер, внезапно он стал спокоен, как пульс покойника. Он аккуратно убирал дом, он красил сарай, он чинил папины маггловские устройства, ставшие внезапно для матери священными, он ходил за покупками и по вечерам, когда свет не позволял Молли читать, настраивал радиоприемник на какую-нибудь приятную волну. Он мыл посуду, он принимал гостей, он варил по утрам кофе и спорил с матерью, убеждая ту показаться врачам, которые бы вмиг вылечили все ее недуги. — Ты очень устал, — заметила вдруг Гермиона. Почему-то она увидела это только теперь: он всегда казался ей вечным подростком, тем юношей, который только-только открыл Вредилки и приветствует их всех на пороге, но теперь, наблюдая, как ловко и споро он отмывает сковородку, она вдруг с ужасной ясностью поняла, что он не был уже тем легкомысленным подростком. Ему в этом году исполнилось тридцать, и он уже был совсем взрослым. Как и она. У Фреда появились мозоли от инструментов на руках, рукава его рубашки выцвели сильнее на сгибах из-за того, что он вечно заворачивал их, и, в отличие от нее, он давно перестал скрывать шрамы, пересекавшие всю его грудь с самой Битвы за Хогвартс. В его глазах поселилось что-то ужасно уставшее. — А?.. — он растеряно оглянулся, словно не понял вопроса. — Нет, что ты, я… — Не сегодня, я имею в виду вообще, — уточнила Гермиона. Фред отложил губку, отставил мокрую сковороду на сушку, обернулся. В отличии от обыкновения он совсем, ни чуточки не улыбался. — Да, Грейнджер, если честно, да… Арбуз лежал на столе, с мокрой посуды в сушке капала в раковину вода. Молли с Чарли о чем-то говорили в комнате, а Гермиона с Фредом сидели на столе на кухне, болтая ногами, и говорили о том, о чем, наверное, не мог поговорить с Фредом ни один из Уизли. Так или иначе каждый из них чувствовал что-то вроде вины перед братом, который, пусть и по своей воле, выполнял их общий долг. — Просто понимаешь, — он задумчиво водил пальцем по столешнице, — мама столько возилась с нами, все наше детство. Билл родился в семидесятом, ей тогда было сколько, двадцать? Двадцать один? Ну а Джин на двенадцать лет позже. Даже если предположить, что заботилась она о нас только до школы, что, конечно, совсем не так, все равно как ни крути — двадцать лет. Это очень много. Она столько сил отдала нам, было бы скотством теперь бросить ее… — Да, конечно, — Гермиона рассматривала свои коленки. — Мне иногда становится радостно, что родители завели второго ребенка, но потом стыдно. Получается, я спихнула на сестренку все заботы, когда они состарятся и помощь будет нужна уже им… — Не вини себя, — Фред тут же бросился защищать ее, как делал это всегда, пусть бы и от нее самой. Гермионе вспомнилось, как как-то раз, еще в школе, она поругалась до крика с кем-то с факультета, она уже не помнила, с кем. Вокруг столпилось куча народу, Гарри и Рон, Джинни, еще кто-то, все стояли и смотрели, а потом появились близнецы, и, пока Джордж разгонял толпу — кого-то словами, кого-то пинками — Фред коршуном накинулся на оппонента Гермионы, за минуту сровняв того с землей. Джинни сказала после, что чуть не приревновала тогда братьев к подруге: она привыкла быть единственной любимой младшей сестрой. — А?.. — Гермиона поняла, что прослушала все, что говорил ей ее собеседник. — Прости, на меня напали воспоминания, я совсем упустила суть разговора… — Ну ты, — Фред беззлобно ткнул ее локтем в бок. — Я сказал, что ты сделала все, что могла, чтобы защитить их, и не твоя вина, что, когда ты пришла возвращать им память, ты нашла свою маму на последних месяцах. Так что твоя легенда, что ты их соседка-девчонка, которая провела с ними все детство, а в одиннадцать переехала после развода родителей к матери, и приезжала в родной город к отцу только летом, вполне убедительна. — Ну да, — женщина хмыкнула. — Сирота при живых родителях. Ты же знаешь, что вторую дочь они назвали тоже Гермионой? Поэтому теперь я в их доме — Джин, по второму имени. Честное слово, — она горько хмыкнула, — мне обидно… — Ну, будет тебе, — Уизли положил ей руку на плечи, приободряя. — Ты забыла, что у тебя еще есть вторая фамилия, наша. Ты уже давно не гость этого дома, помнишь? — До тех пор, пока твоя мама не узнает, что мы с Роном все, — хлюпнула носом, расчувствовавшись, Грейнджер. — Как только она узнает — ноги моей больше тут не будет, готова спорить! — Давай поспорим, ты проиграешь, — упрямо возразил Фред. — Мама считает тебя своей дочерью настолько же, насколько Гарри — своей сестрой. Уверен, когда она узнает, она скорее наорет на Ронни, что он упустил тебя, и тут же бросится обнимать и утешать, вот увидишь. Конечно, ей хочется видеть тебя своей родственницей, но ведь Тонкс не получила поворот, когда вместо Билла положила глаз на Ремуса, хоть мама и надеялась сделать ее Уизли. Ну? Да и в конце концов, чего мы это вообще обсуждаем! Клянусь, я буду на твоей стороне. Уверен, и Джорджи, и Чарли — тоже, а что до Джинни и Билла, они молодые родители, им вообще не до того. Неужели мы-то не сможем в случае чего переубедить маму? — Спасибо, — пробубнила Гермиона, тщетно пытаясь скрыть влажность глаз. — Спасибо, Фред, ты настоящий друг… — Самый что ни на есть! — гордо подтвердил тот. — Ну а все-таки, прежде чем ты начнешь говорить типичное «мы поняли, что не готовы к этому», что произошло? Почему после бог знает скольких лет влюбленности и восьми лет отношений вы все-таки разбежались? — И вовсе не бог знает сколько лет! Сам не знаешь, а врешь, — возмутилась волшебница. — Да будет тебе известно, пока мы учились в школе, мне Рон совсем не нравился. И вообще! Боже, почему я говорю об этом… Гермиона смутилась окончательно, однако Фреда это привело в неописуемый восторг, и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. — Боже мой, ты совсем не меняешься! Как… как… — ему не хватало воздуха. — И вовсе не смешно, — шикнула на него Грейнджер, и, желая сменить тему, выпалила. — А с твоим братом мы расстались, потому что он обвинил меня в измене! Снова. — Снова обвинил или снова в измене? Я просто уточнил, не смотри на меня так яростно! — Снова обвинил, Фредерик. — Я тебя ни в чем не обвинял! — Я начинаю сочувствовать твоей матери, которая вынуждена терпеть тебя ежедневно. — Не вынуждай меня плакать, я живу с собой уже много-много лет! — Ну и трагедия, а? — Лучше расскажи, с кем ты изменила Рону, это будет поинтереснее, чем трагедия моей шизофрении. — Мне хочется пошутить про Джорджа, — перепалка вернула обоим легкое и веселое настроение. Гермиона заболтала ногами с удвоенной силой, словно была еще совсем подростком. — А что до моей измены… Ничего особенного: коллега по работе. Я заглядывалась на него уже давно, потом мы вместе выпили на корпоративе, потанцевали, переспали, а поздним вечером он отвез меня на машине домой и поздоровался через окно с моим бойфрендом. Как-то так. По крайней мере, это версия Рона. — Сурово, — цокнул языком Фред. — Раньше за такое вызывали на дуэль! — И с кем мне стреляться? С Роном? Не смеши, — она с сомнением покачала головой. — Почему сразу стреляться. Вспомни, что ты колдунья! Ну и потом, не тебе, а твоему новому кавалеру: он же отбил тебя. — Да не моему, ты, балбес! — оба рассмеялись. — Это все версия Рона! — Ну а ты чиста, будто Дева Мария, а, Грейнджер? — Фред подмигнул, и Гермиона показала ему язык. — Конкретно в этом случае, не совсем, признаюсь. Я раз или два подумала, что он симпатичный, но дальше это не пошло, хотя он и предлагал подвозить меня на работу. А на корпоративе его даже и не было: мы выпили с моей приятельницей по бокалу, и потом ее муж довез меня до дома, а Рон принял его Фиат за Форд того коллеги и устроил сцену. Разумеется, два дня спустя он позвонил, сказал, что был неправ, что погорячился, и предложил помириться. — И что ты? — Уизли подобрал обе ноги и уселся по-турецки. — А я ровно в тот самый момент стояла с коробками у дверей старого родительского дома. Я все равно с самого их отъезда плачу за него налоги, так что… — Я не знаю, тебе сочувствовать или поздравлять? Боюсь ошибиться, — они снова засмеялись. Усталые морщинки у глаз Фреда расправились, и от этого Гермиона ощутила настоящий прилив сил. — Поздравлять. А еще, ты знаешь, я уволилась, — к концу фразы она понизила голос до заговорщицкого шепота, и на секунду Уизли засомневался, шутит ли она или нет. — Поздравляю… — по инерции сказал он, и только после этого заставил себя встрепенуться. — Ну, и что теперь? Что дальше? Ты нашла новое место? — Я теперь, Фредерик, без-ра-бот-ная, — ей понравилось удивление на его лице. — Теперь я живу в родительском доме в компании мальчишки-подростка, и, должна сказать, даже он приносит меньше бытовых трудностей, нежели твой брат. — Фредерик!!! У тебя там все нормально? — крик миссис Уизли заставил обоих подскочить. Вероятно, несчастного Чарли он просто оглушил. — Да, мам! — заорал в ответ его брат. — Мы с Гермионой говорим о Тедди Люпине, он гостит сейчас у нее! Тедди был нормальным одиннадцатилетним мальчишкой. В этом году он должен был поехать в школу, и перед этим кочевал по всем своим многочисленным родственникам, меняя внешность при этом еще стремительнее, чем место проживания. Он мог проснуться брюнетом в доме бабушки, чтобы отобедать у приятеля, хвастаясь новыми дредами, а лечь спать уже в квартире Джорджа и Анджелины, рыжий, как и все Уизли. Его любили все. Тедди был самым старшим среди «юного поколения семейства», как называл это Артур Уизли, и ему сходили с рук любые проказы и шалости, любые шутки, и в каждом доме он был всегда желанным гостем. Впрочем, большую часть года он проводил с бабушкой, которая строго следила за его образованием, и еще с Гарри Поттером, который души в мальчике не чаял. Впрочем, в последние годы их встречи все чаще происходили где-то вне дома, поскольку Лили, младшая Поттер, была с детской наивностью и с девичей настойчивостью влюблена в старшего товарища, по крайней мере, при каждой встрече норовила вырвать из головы клок синих волос побольше. Зато теперь Тедди зачастил к Гермионе. Она не очень-то ладила с малышами, не вполне понимая, с какой частью их тела лучше, вернее, эффективнее вести разговор, зато с детьми постарше дело у нее спорилось. — Герм клевая, — заявил как-то Тедди с порога, заявившись к Биллу, Флер и их дочке Вики прямо к ужину. — Дядя Билл, не ругайся, я знаю, что должен был приехать еще днем, но мы так здорово говорили! Она помнит столько классных книг, вау! Мы говорили о мифах древнего Египта. Они еще интереснее, чем мифы Скандинавии. Гермиона была, кроме Гарри, конечно, единственным человеком, перед именем которого откидывалось вечное «тетя» или «дядя». Стоит сказать, что и она любила мальчишку. Рон вечно ворчал, что целый стеллаж их книжного шкафа занят приключенческими книгами, мифами разных стран, историей сокровищ и географическими справочниками, однако терпеливо наливал чай и убирал пустые кружки, когда две кудрявые головы склонялись над рисунками островов Тихого Океана, разложенными по всему полу комнаты. — Ты, приятель, уведешь у меня девушку, — частенько шутливо возмущался Рон, а Тедди, намеренно принимая на себя личину, бесконечно похожую на Виктора Крама, отвечал, шутя при этом, однако, лишь наполовину. — Не моргай, а то и вправду уведу, — так вышло, что именно Тедди оказался тем, кто застал Гермиону после очередной размолвки в слезах, и это он собственноручно начал складывать ее книги в коробки, предвещая переезд. Тедди Люпин был славным мальчишкой. Он отлично играл в бейсбол, квиддич и шахматы, он слушал рок восьмидесятых и мучил старенькую гитару Сириуса Блэка, подаренную ему Гарри, он читал ночами с фонариком под одеялом в доме бабушки и ел чипсы в гостях у Фреда или Джорджа. От своего отца он унаследовал серьезность и вдумчивость, когда дело касалось чего-то значительного, от своей матери — легкость и оптимизм во всем остальном. Он легко ладил с временами капризной Мари-Виктуар, и, когда Лили Поттер не рвала ему волосы, с удовольствием возился со всей ватагой внуков Молли и Артура, которую считал родней. — Я практически уверена, что вчера вечером, когда Тедди говорил якобы с бабушкой, слышала, как он обещал, что, если Рон придет ко мне в дом, мальчик его побьет. Нет, ты представляешь? — Гермиона всплеснула руками. — Почему лучший мужчина в моей жизни младше меня почти на двадцать лет? — В этом вся трагедия нашего мира, — Фред ловко разделывал арбуз. — Мы — лишь точки времени и пространства, и вероятность, что встретим свою любовь в таком ничтожном промежутке Вселенной стремится к нулю, хотя, конечно, это тоже излишний оптимизм. Так что радуйся, что тебе удалось пересечься со своим рыцарем хотя бы немного, мне, к примеру, не дано и этого: увы, моя суженная либо еще не родилась, либо уже много лет как умерла. — Либо она рептилоид с Марса, такое тоже возможно, говорят. — Кто-кого-откуда? Я пропустил ту часть, где объяснялось, кто эти твои ребята с Марса. Какие-то очередные мифы и легенды с Тедом? — Проехали, — Гермиона переставила полную тарелку на стол и подставила пустую. — Все это ерунда и кризис среднего возраста, Фред. У меня ребенок-подросток, я только что уволилась с престижной, но нелюбимой работы, ушла от парня, и живу в доме родителей. Не так я представляла свою жизнь, когда мне было пятнадцать. — Я с тобой на это тонущем корабле, подруга, — Уизли послал ей печальную улыбку. — Я не смог окончить школу, пытался начать свое дело, но не преуспел, мне тридцать, и я живу с мамой, каждые выходные выслушивая оды другим ее детям. — Так обычно начинается пролог к хорошему семейному фильму с Робином Уильямсом в главной роли. Двое неудачников, которые делают вид, что любят свою жизнь. — Но я правда люблю свою жизнь! — Вот видишь? Ты уже вживаешься в роль, — Гермиона нашла взглядом кусочек арбуза покраснее и ловко выцепила его из миски. — Работаешь по Станиславскому! — Кто ты и куда ты дела мою Грейнджер, женщина? У тебя, никак, очнулось от летаргического сна чувство юмора! Ей действительно не хватало поговорить с кем-нибудь вот так вот о своих проблемах. Она давно перешагнула тот этап, когда все друзья вокруг женятся и заводят детей, но помнила, что почему-то в свои двадцать шесть, когда Джордж делал при всех предложение Анджелине, на кухне ее веселила не верная Джинни и не Рон, ее молодой человек, а Фред, такой же одинокий, как и она сама. — Не горюй, зато мы сможем сесть в первом ряду, когда у Анджи будет токсикоз, и мой дражайший брат будет спасать свою шкуру бегством, — говорил он. — Это все ерунда! И вообще, нет предложения руки и сердца — нет бумажной волокиты во время развода. Куда как не выгодно, а? Ну, не горюй, Грейнджер! С ним можно было не ожидать беспокойного сочувствия, когда впору успокаивать утешающего, и он не кивал лишь для того, чтобы создать видимость того, что он все понимает. Фред — это был Фред. Понимающий, добрый, смешливый, надежный. — Тебе тяжело с мамой? — она так зациклилась на своих переживаниях, что едва не упустила из виду, что и ему нужен был собеседник, иначе зачем он торчал на кухне с ней столько времени… — Как сказать, — он задумчиво оглядел потолок. — Я привык. Нужно лишь немного спокойствия и терпения. — Я всегда думала, что это что-то несовместимое с близнецами Уизли, — Гермиона выплюнула косточку и улыбнулась. — Я не права? — Я не всегда часть дуэта, иногда я играю соло, — кажется, все-таки это замечание задело Фреда. — Когда мы были маленькими, к нам часто приезжала наша тетушка, Мюриэль. Помнишь ее? Такая старушенция, только тогда она была еще более хваткая и вредная. Она спорила с нами по любому поводу, и начисто не слышала наши аргументы, только талдычила и талдычила свои, и все. Мы ее не выносили. Джордж предположил как-то, что именно из-за тети Мюриэль наш Перси и стал занудой: он поставил перед собой цель переспорить ее, но, надо сказать, так и не смог этого сделать. — Могу представить: малыш Перси стоит логические схемы, как победить в споре. Так похоже на него… — Да, — Фред улыбнулся. — Он был прелестным ребенком, я говорил? Да, так вот, про тетю Мюриэль… То, как она спорила, это нас всех здорово выводило из равновесия, она даже порой доводила Джинни, самую трепетную из нас, до слез. Да что там — и я как-то раз расплакался посреди спора с ней. А потом как-то заметил, что Чарли по барабану. Что она ни скажет, ему все равно. Он просто соглашался, а потом делал все по-своему, что бы тетя ни говорила ему, и оказывался победителем, раз за разом. Всего-то и нужно было, что набраться терпением и ни разу не перебить ее. Я проделал этот фокус три или четыре раза, потом рассказал Джорджу, а потом и Биллу, и Рону, и Джинни, и Перси. Но, должен сказать, все равно искусство затаившегося ниндзя освоили только мы, Чарли да Билл. У Рона с Джинни никак не хватало выдержки, а Перси — что баран — уперся, что хочет доказать ей ее неправоту. — Забавно, — Гермиона мечтательно улыбнулась, представляя себе пятнадцатилетнего Билла и четырехлетнюю Джинни, как на колдографии, которые отчаянно спорят со старушкой-тетей. — Мне нравятся твои истории из детства. И мне нравится… — она замялась, это казалось личным, но все-таки продолжила, — что ты не говоришь, как всегда говорил в школе, о вас с Джорджем «мы». Мне нравится, что вы — два разных человека. — Неужели ты слушала хотя бы одну из тех баек, которые я плел на пару с Форджем в школе? Почему я узнаю об этом лишь сейчас? Ты могла дать мне хотя бы какой-то знак, Грейнджер, а то я думал, все мои старания напрасны, я и не догадывался, что ты все понимаешь! — Понимаю что? — Что я флиртовал с тобой в школе! Нет, все-таки все было напрасно, а еще у тебя лицо сейчас такое… ну такое… ну ты поняла. Нет, погоди, ты правда не поняла? И ни один из моих братьев-пустомель не проболтался тебе? И даже моя сестра молчала? — Нет, что ты, я ничего не знала! — Гермиона была ошарашена. — Конечно, Джинни говорила, что вы с Джорджем как-то по-особенному ведете себя со мной, но я не думала, что это что-то значит, она говорила так про всех, с кем я хотя бы здоровалась по утрам, а уж сосватать меня за кого-то из Уизли у нее было вообще навязчивой идеей. Так что, вы с Джорджем действительно… — Нет, только я, — Фред пожал плечами и вдруг рассмеялся. — Черт, это и правда неловко, признаваться, что я почти полжизни назад был увлечен тобой. — Неловко, это точно, — волшебница тоже рассмеялась. — Погоди, а когда ты на Рождество торжественно целовал меня в макушку, это ты тоже флиртовал? — Нет, тьфу, нет! Я тогда наелся твоих волос до самой смерти, знаешь ли. Я просто испугался поцеловать, как хотел, в щеку, вот и все, это было первое, что пришло на ум. — Хотел в щеку? Да ты великий Дон Жуан! — Хотел конечно не в щеку, но планировал именно туда, иначе ты бы меня насмерть забила словарем или учебником. — Боже, я тогда была красная, как помидор, Гарри издевался надо мной весь вечер!.. А в тот раз, когда ты добыл из Запретной Секции мне справочник для Древних Рун? Это было смешно и неловко, проживать заново школьные моменты, такие наивные и забавные, вспоминать, как она орала на него за Забастовочные Завтраки, узнавать, как он прикрывал ее перед Филчем. Они снова вдруг стали подростками, они смотрели со стороны на самих себя, и Гермиона признавала, какой была слепой, а Фред — какие глупости он делал, вместо того, чтобы попросту поговорить. — Нет уж, лучше рассказывать истории из детства, — со смехом сообщил Фред, утирая слезы. — Позорные истории из детства не такие позорные. — Неужели у тебя нет позорной истории детства? Даже у меня такая есть! — Гермиона включила холодную воду в раковине и подставила под нее ладони. — Хочешь, я первая? — Хочу, — Фред плюхнулся в кресло в углу и закинул ногу на ногу. — Позорные истории от мисс старосты! Это звучит как эксклюзив. — На самом деле, мелкое членовредительство, — женщина уже жалела, что предложила это. — Мне было пять или шесть, я была единственным ребенком и очень сильно ревновала родителей к другим людям, просто не отпускала от себя, серьезно. А у мамы была подружка. Она была очень высокая, и ее я действительно очень боялась. У нее еще была шубка такая, с мехом, и она всегда носила шпильки. Как-то раз они с мамой сидели в столовой, и я так боялась заходить, что весь вечер проплакала в шкафу. Я могла пойти куда угодно: к отцу в кабинет, к себе, но я продолжала сидеть в шкафу и лить слезы, что мама не замечает, что меня нет рядом, и, когда эта ее подруга уходила, выяснилось, что я залила соплями все ее меха. Маме было так стыдно… — Тебе просто хотелось быть нужной, — Фред смотрел на нее с улыбкой, но в ней не было ничего осудительного. — Это нормально. — Мне всю жизнь хочется, — вдруг, сама не ожидая такого, призналась Гермиона. — И в школе, и потом. Наверное, поэтому не срослось и с Роном: мне нужно слишком много внимания, чтобы я была счастлива с человеком. Надо слушать, слушать… А я несу такой бред, честное слово… — И вовсе нет, — возразил Уизли. Он не пошел к ней с объятиями, как сделала бы Джинни, он не стал путаться в словах, пытаясь заговорить ее, как Гарри, не старался поскорее заставить сменить тему, как Рон. Фред слушал, и он слышал. Гермионе вдруг подумалось, что так было всегда, с самого ее первого курса, где близнецы были единственными, кто слушал ее восторженные рассказы о дополнительных свойствах зелий. Он поддерживал ее на втором, третьем, четвертом… Всегда, кажется. Сначала был братом, которого у нее никогда не было, а потом стал другом. Он был рядом все время, такой же надежный, как и сейчас, с миссис Уизли. — Расскажи свою позорную историю, — она прислонилась к стене, но не отвела от него глаз. Фред усмехнулся, словно сомневался в чем-то. — Ладно. Эту я еще не говорил никому… Когда мне было четыре, братья пошли на холм, милях в четырех от дома. Впервые пошли без отца, под руководством Билла. Мама хотела, чтобы мы с Джорджем остались, а я заупрямился и пошел, без Джорджа, только со старшими. Когда мы начали идти в горку, я стал отставать. Я устал, и остановился передохнуть, но палило солнце, и остановка не давала сил, только отнимала, и все-таки я остановился. Я никак не мог тронуться дальше, и решил, что сосчитаю до пяти и пойду. Но я сосчитал и не сдвинулся с места… Я стоял и стоял, солнце палило, и вдруг я понял, что где-то наверху меня ждут братья, что они волнуются за меня, и что им тоже тяжело. Перси всего на год был старше меня, но он шел и не жалел себя, не останавливался, не отставал, хотя не был уж так сильнее меня. И я вдруг заплакал и побежал. Я два раза растянулся на склоне, и появился перед братьями зареванный, грязный и запыхавшийся. Билли жутко испугался. Я плакал и ничего не мог объяснить, и в конце концов они решили, что я заблудился, потерялся и из-за этого напугался, меня стали жалеть, и от этого стало еще хуже. Билл поднял меня на плечи и донес остаток пути, а я сгорал со стыда, потому что они думали, что я плакал от страха, а я плакал, потому что был слабый и просто поленился. Когда мы пришли домой, я первым заорал, что все было хорошо, а Чарли решил, что это я прикрываю их с Билли, как старших. Я это никому так и не рассказал, но с тех пор я старался ни на шаг от них не отставать, след в след ходил. До сих пор стыдно… — Тебе нечего стыдиться, ты был совсем малыш, — в отличие от Фреда, Гермиона не знала, какие слова правильно подобрать в утешение. — И потом, мне кажется, сейчас ты обогнал их всех. Мне так кажется… — Кажется, Грейнджер, — он горько усмехнулся. — Я тридцатилетний безработный, я живу с матерью, которую раздражаю больше всех других детей вместе взятых, у меня ноль в личной жизни и ноль перспектив. Куда уж обогнать… — Ну, Фред, ты не прав, — она поглядела на него, и вдруг увидела перед собой мальчика, четырехлетнего мальчика, который отстал и плачет, потому что не знает, хватит ли ему сил догнать остальных. И она сама… Девочка, которая сидит в шкафу, зациклившись на своих страхах. Достаточно всего лишь выйти из шкафа… — Ты не прав, Фред. У тебя есть магазин: да, сейчас ты не занимаешься его регулярными делами, но это твое детище, слышишь? Твое, и ты можешь изобретать хоть здесь, хоть где, как ты делал это всегда. Тебе не обязательно делать в точности то же, что делает твой брат. Ты живешь с матерью, и конечно она ругается на тебя. Ей тяжело признавать, что теперь старшая в семье не она, а ты. Но ты не обязан тащить на себе все, понимаешь? У вас такая большая семья, а ты решил, что один будешь следить за домом, мамой… Вы всегда выручали друг друга, сколько я себя помню. Чарли не откажется пожить здесь отпуск, я уверена, и Флер с детьми будет легче провести начало осени, пока у Билла горячий сезон, с любимой бабушкой. Дети всегда оживляли миссис Уизли, разве нет. Она воспитала девятерых, думаю, ей не помешает еще столько же. И она очень любит тебя, Фредерик, я же вижу. — Девятерых? — лицо Фреда просветлело, на нем была легкая улыбка, словно он только что что-то понял, что-то важное и замечательное. — Еще я и Гарри. Разве нет? А завтра я привезу Тедди, она будет рада… Она привыкла быть в шуме детских голосов, это тишина ее душит. — Гермиона… Можно я поцелую тебя в макушку? Ты чудесная…