ᴏᴄᴧᴇᴨиᴛᴇᴧьнᴀя ᴛᴇʍнᴏᴛᴀ

Стив глубоко моргает и нажимает на уставшие глаза до легкого скрипа отёкших век. Он трясёт головой, чтобы отогнать наваждение, чтобы проснуться наконец, но раз за разом вновь обнаруживает себя посреди своего кошмара — в стерильной, проспиртованной тишине больничной палаты, которую нарушают только безукоризненно мерные ритмы пищащих приборов. Механическое сердцебиение. Он его ненавидит. И одновременно, держится за него, как за последнюю осязаемую опору.       — Как она? Непривычный, чужой, тревожный и грязный голос из другого, внешнего мира разрезает до хруста накрахмаленную реальность Стива Харрингтона. Следом врывается и его обладатель — такой же чужой и грязный, заляпанный вихрем гранатовых веснушек Томми Хаген.       — Стабильно-тяжёлое, — машинально отзывается парень, у которого от этой дежурной врачебной фразы уже зубы скрипят и челюсти сводит. Последнюю неделю Харрингтон живёт словно на автопилоте: двигается механически, на попытки завести с ним разговор отвечает либо односложно, отрешённо, либо и вовсе смотрит невидящим взглядом сквозь собеседника, вызывая у того неуютное сожаление о самой мысли обратиться к парню. Стив выходит из палаты только для того, чтобы покурить. Появление внешнего раздражителя это желание усиливает, и они оказываются на улице на задворках больницы. Стив недовольно щурится в лучах ударившего по чувствительным глазам солнца. Ему дико лишний раз убеждаться в том, что мир вокруг не изменился: лето всё так же в разгаре, развесёлые школьники в шортах и шлёпках всё так же толкаются в очереди у фургона с мороженым, а Томми всё так же бесцеремонно лезет к нему в голову и душу. Стив не понимает. Его мир рухнул семь дней назад, и до сих пор там и лежит. Так же недвижимо, как Элизабет.       — Что врачи говорят?       — Что она живучая и выкарабкается, — отзывается Стив, выпуская в сторону дым, и снова упирает в никуда бессмысленный залипающий взгляд. Интересно, сколько он уже не спит? А сколько вообще может не спать человек?       — Слушай, ну хочешь, поедем и отпиздим урода? — сплёвывая презрительно на газон, шуршит ему в уши Томми. — Может, тебе полегче станет? Сидишь тут безвылазно, закисаешь, а тебе бы по-хорошему как следует разозлиться. Пар спустить. Стив одаривает товарища кислым взглядом, невольно дёргает верхней губой в неопределённом, презрительном жесте. Он думает об этом. Много. С самого того момента, когда увидел его рядом с сестрой.       — Да не могу я разозлиться, понимаешь? — отчаянно, порывисто выкашливает он вместе с плотным облаком дыма, обращаясь будто бы даже совсем не к Хагену. — Не могу, зная, что этот придурок, пусть и случайно, но дал ей шанс. Что, если бы не то лекарство, то сейчас была бы неделя с её смерти. Томми смотрит на него, как на идиота. Делает скидку, как и все сейчас, на состояние друга, поджимает губы, ободряюще хлопает его по плечу, и уходит — растворяется в суетном мареве этого проклятого лета. Стив бесцельно глядит ему вслед, потом более внимательно — на тлеющую сигарету в своих огрубевших пальцах. Выбрасывает, не докурив и не потушив. В последнее время он маниакально придирчив к каким-то собственносочинённым, но очень важным ритуалам: не гасить сигарету, не закрывать окна в палате, не целовать сестру в лоб, находить некоторый особый ритм в гипнотизирующем пищании аппаратов. Иногда ему кажется, будто они ведут с ним беседу — ну, или от тотального, непривычного одиночества у него просто-напросто едет крыша. Жизнь упорно доказывает, что ни в одном, даже самом абсурдном варианте не приходится сомневаться. Он никого к ней не пускает и злится на родителей. За то, что не придрались, не запретили ей встречаться с этим безголовым фриком — у них же власть, у них есть право встать в позу, категорично наложить своё грёбанное родительское вето, и выдержать лавину яростного возмущения. А, раз они этого не сделали — то и права сидеть здесь у них нет. А может, и желания нет тоже. Стив не знает. Уже, наверное, ничего не знает. В его замутнённом сознании колыхаются даже не воспоминания, а болезненные всполохи обрывочных, острых и колких ощущений. Вспышка. Он выбегает из дома и несётся сперва к месту концерта местных неформалов, а затем к трейлерному парку, чувствуя, как сердце прыгает где-то в районе горла, угрожая выскочить наружу от зашкаливающей тревоги. Вспышка. Он прижимает к себе бессознательное тело сестры, страшно кричит на вусмерть перепуганного Мансона, требует от него немедленно объяснить, что произошло, но одновременно с этим не может даже толком выслушать запутанный рассказ, задыхаясь от колотящегося в висках ужаса. Вспышка. Наговаривая какую-то бессвязную успокаивающую хрень, он тащит безвольно повисшую на его руках сестру через пролесок к городу, увязая в хлюпкой грязи, ненавидя каждый свой шаг за то, что он такой непозволительно медленный. Вспышка. Острый запах спирта и лекарств. Вспышка. Боль, бессонница и тоска, запертые в ослепляюще белой палате интенсивной терапии. Вспышка. Темнота, наглухо захлопнувшая черепную коробку. Ещё одно правило, которое даётся Стиву с трудом — не вспоминать прошлое, как прошедшее. Заставлять себя думать, что всё ещё впереди.       Знаешь, я даже не могу на тебя злиться. Мне кажется, это мы все виноваты, а не ты. Помнишь, тебя в детстве наказали за то, что штукатурка с потолка осыпалась, потому что ты в неё тыкала палкой, когда она запузырилась? Я всё думал, какой же это бред, ведь если… если бы нормально покрасили, без пузырей, тебе бы и тыкать не захотелось. Я вот все хотел сказать, что это несправедливо, что ты не виновата, и что я на твоей стороне был. Да почему был, я всегда… часто… Ладно. Я часто на твоей стороне.       Я всё представляю день, когда ты проснешься. Я думаю, что мы сразу пойдём в луна-парк, и я, так и быть, даже прокачусь с тобой на этой безумной катапульте, но предупреждаю сразу, что ты оглохнешь. И будешь ржать надо мной, и подавишься сахарной ватой, и так тебе будет и надо. Потом пойдём к Бенни, и ты возьмёшь себе самый огромный и жирный бургер, просто из принципа, чтобы доказать, что можешь его съесть. Но ты, естественно, не сможешь, и две трети, как ни в чём не бывало, подсунешь мне. Я буду материться, конечно, но сожру, потому что… потому что Бенни, чёрт возьми, готовит, как господь бог. И ещё потому, что ты попросила.       Ты только просыпайся, пожалуйста. Я тебе всё-всё прощу сразу — даже то, как ты мне волосы сожгла в прошлом месяце. И коробку передач в новой машине, а я на тебя так жёстко наорал. Прости. Да я бы все машины мира отдал, чтобы ты проснулась, честно. Просыпайся, Лиззи. Больше ничего не надо. Стив смаргивает влагу с болезненно ноющих глаз, на миг дольше прикрыв веки. Не может больше противиться темноте и благостной пустоте, подступающей со всех краёв измученного сознания, угрожающей жадно поглотить его. Он из последних сил борется со сном, но на мгновение теряет сцепку с собственным телом, и оно предательски отключается. Стив, безвольно припав к кровати сестры, засыпает, чтобы завтра проснуться от слабого шевеления пальцев, осторожно перебирающих его иссечённые волосы и живого, не механического биения сердца под затёкшей щекой. Чтобы проснуться самым счастливым человеком на свете.