***
они сидят тихо, нежно, трепетно. кажется, даже солнце обнимает по-особенному, пока облака хитро подмигивают, закрывая глаза светилу: дают время на тайные поцелуи, сворованные и будто бы неправильные.
они оба знают, что правильнее в их жизни уже быть не может: незаметная наследница именитого клана и талантливый юный господин, выходец знатной — богатейшей, золотейшей — семьи. цзян яньли и цзинь цзысюань («
чтоб его», — добавляет цзян чэн, горячо поддерживаемый вэй усянем). самая нашумевшая пара мира заклинателей.
их союзу нет года. цзинь цзысюань чувствует стыд и смертельный голод по тихому смеху; цзян яньли рассыпается в поклонах и почти — сердцем, потому что ловить напряженный в любовных думах взгляд до сих пор неловко. сама она не знает, что в ее глазах плещутся кои, когда киноварное мелькает в толпе.
спустя полтора года уже нет никакой цзян яньли, зато есть госпожа цзинь. вскоре, правда, выясняется, что фамилию мужа уступчивая дева цзян брать наотрез отказалась. цзян чэн ликует — уже без вэй усяня, растрачивающего жизнь в пещерах за изобретательством
(всякого бреда).
цзян яньли больше не девочка, но живет будто в сказке: не сошлась только с главой цзинь, цзинь гуаншанем, и то только потому, что ни разу его так и не увидела. прислуга доверчиво шепчет ей все самые свежие новости; поварята приносят рисовые пирожки на пробу; прачки стирают одежды в сирени. цзинь цзысюань сходит с ума от этого запаха.
цзинь цзысюань много от чего сходит с ума. абсолютно точно — от голоса супруги, кои в глазах и смешинок, изредка срывающихся с ее губ. сам не свой, он тонет в прудах восхищения, с удовольствием подставляясь опутывающей тине. цзинь цзысюань сам пишет братьям яньли, приглашая их на праздник, посвященный цзинь лину.
он лично идет за вэй усянем, когда ему докладывают о засаде на тропе цюнци, убивает нескольких телохранителей цзинь цзысюня и пытается докричаться до потерявшего контроль заклинателя. падая прорванной грудью на землю, он думает о запахе сирени и кои. наверняка они всплывут кверху брюшком.
цзян яньли в тот день мучается от боли в глазах.
рыбки кои умирают, засыхает сирень, поместье заметает снегом. цзян яньли белые одежды не снимает, закрывает глаза повязкой и не видит. видеть ей
больно, и ни один лекарь не может помочь. как хорошо, что ей не приходится смотреть, как горит ее дом и сжигают родителей.
дым сгоревших лотосов отбивает обоняние и вкус. она уже полукалека, и только призрачные запахи и цвета лета иногда напоминают о молодости, когда плеск и цветение были в самом разгаре. ее сын растет и смеется точь-в-точь как цзинь цзысюань. цзян яньли хочет гордиться цзинь лином с мечом в руках, но шансов нет: вместе с объявлением охоты на вэй усяня она лишается слуха. с тех пор не чувствует ничего, кроме редких прикосновений.
ее трогают аккуратно и всегда только кончиками пальцев, направляя — это прислуга; цзинь лин цепко хватает за прядки волос или подол ханьфу; цзян чэн крепко обнимает и шумно дышит в макушку. есть еще прикосновения, шаловливо-стыдливые, и тогда цзян яньли позволяет себе слабую старую улыбку — улыбку юной девы цзян. гость в ее голове всегда очевидно неназванный.
в глухой тишине становится жить пусто и привычно. цзян яньли почти смиряется. повторяет день за днем, учится вышивать вслепую и передвигаться самостоятельно. она просит сына не уходить от нее, хотя сама не знает, говорит ли что-нибудь, когда ладошка сжимает ее палец.
отчего-то чувствует мокрое на щеках в тот день. и на следующий. и так — месяц, пока не отказывает чувствительность.
цзян чэн хочет выколоть себе глаза, когда ему приносят два помятых листа. почему-то думается, что надо принести цветов цзинь цзысюаню, и взгляд бездумно обводит расплывшиеся иероглифы:
«вэй усянь разорван мертвецами».
«цзян яньли умерла во сне».
