Димка

Димка, придя домой, ничего не сказал — он вообще никогда не говорил о таком, предпочитая вынашивать все переживания в себе, — но Вася все равно знал, что будет. Видел это и в чуть дерганных движениях брата, и в том, как он замирал иногда, глядя в одну точку, и в том, с каким видом сел за уроки — сразу после обеда, не дав себе и минуты на безделье. Хотелось выяснить, что случилось, но было нельзя — Вася знал, что если спросить, плотина, за которой сейчас скрывается все, что бушует у Димки внутри, рухнет, а эмоции фонтаном, даже водопадом хлынут наружу, сметая и его, и самого Димку. Вася спрашивал однажды, и тогда ожидание неминуемого превратилось в пытку для них обоих: Димка будто надеялся, что Вася теперь все исправит, раз обо всем узнал, Вася знал, что исправить ничего не может, и просто ждал. Поэтому сегодня он не спрашивал. Будто между прочим затеял уборку, наплевав на недоученную к коллоквиуму физику, на ходу перестелил на диване в зале покрывало с махрового — маминого любимого — на гладкое и прохладное, не липнущее к коже, передвинул вешалку с отцовскими ремнями поближе к дверце шкафа, точно зная, что иначе отец вынет из брюк свой ремень — узкий и жесткий, с пары ударов набивающий синяк, забросил обратно в морозилку рыбину и достал курицу. Пусть мама потом ругается. Зато курицу Димка любит. Димка сидел над учебниками, сосредоточенно кусая губы и хмурясь. Вася, кружа по квартире, делал вид, что не слышит всхлипов и не замечает, как он иногда трет глаза. Картина произошедшего стала чуть яснее, когда с работы пришла мама. Посмотрела на курицу, буркнула что-то про «ничего поручить нельзя» и объявила: — Мы с коллегами в кафе идем, ужин приготовите сами, как закончите со всем. Папа уже едет. Димка еще сильнее сгорбился над домашкой, а Вася подавил желание закатить глаза или крикнуть что-нибудь от отчаяния. Значит, родители уже знают, что там у Димки. Значит, из школы звонили. Значит, что-то серьезное. А еще порке быть, иначе бы мама не уходила. Если все ограничивается разговором, она папу не бросает — наоборот. Папа пришел почти сразу, как она ушла. Вася вышел встретить его в коридор, посмотрел в хмурые, почти грозовые глаза, и вернулся обратно в комнату, поспешно запихал в уши наушники — пусть Димка думает, что он не заметит, как все случится. Пусть хотя бы не пытается терпеть — боль куда сильнее, если от нее нельзя заорать. Димка тем временем отмер, поднялся, сложил книги и тетради идеальными стопками и подошел к шкафу — поменял домашние спортивки на широкие пляжные шорты. Вася знал, что это бесполезно, но вмешиваться не стал. За музыкой он не слышал, что именно сказал папа, зайдя к ним, только видел, как Димка вытягивается под его взглядом, а потом за ними закрывается дверь. Вася так же поспешно вынул наушники. Разговоры за стеной были похожи на бурчание — не разберешь. Можно было бы вынуть из розетки телек и послушать так, но в зале было бы слышно, как достают вилку — Вася всегда слышал, когда была Димкина очередь слушать, — а показывать свое участие не хотелось. Да и толку? Все равно разговор долгим не был, папа уже все знал, а Димке добавлять было, видимо, нечего. Хлопки ремня и крики, в отличие от слов, из-за стены различались прекрасно. Вася сокрушенно стукнул себя кулаком по бедру, поняв — дверь шкафа не хлопала, мягкий ремень папа не доставал. Дальше оставалось только ждать. Папа никогда не торопился — порол не спеша, прицеливаясь, позволяя боли чуть схлынуть, и только потом нагоняя новую, делая мучения максимальными, растягивая казнь. Наверное, он считал это правильным — Вася порку правильной не считал вообще и судить не мог. Судя по так и не остановленной музыке на телефоне, закончил папа минут через десять — успела доиграть песня, на которой порка началась, а затем еще две. Крики, довольно быстро начавшие стихать, прекратились вовсе, стало ужасно тихо. Вася воткнул наушники обратно, вернулся на свою кровать и уселся точно так же, как сидел, когда Димка уходил. Димка вошел скоро — заплаканный, растрепанный, всхлипывающий, старательно пытающийся держаться — и без шорт. Прошел от двери к своей кровати, бессильно плюхнулся на живот, зарылся лицом в подушку и зарыдал, будто только что не дышал глубоко, сдерживая всхлипы, и будто подушка избавила его от свидетелей. Вася закусил губу. Судя по виду Димкиной задницы, те синяки, которые на ней сейчас есть — это даже не половина, основное проступит потом. На таком не посидишь за ужином — даже ради курицы. Он снова вынул наушники, в этот раз убирая их совсем, осторожно присел на край кровати брата — и даже не вздрогнул, когда Димка, так и не отрываясь от своего убежища, одной рукой отпустил подушку и схватил его за футболку, случайно ущипнув. — Уже все, Дим. Димка слабо кивнул. Вася неловко, не вырывая футболку из Димкиного кулака, подался вперед, ухватил угол одеяла и осторожно натянул его на Димку, стараясь закрыть хотя бы самое болезненное. — Поспи. Димка мотнул головой. —Поспи, — повторил Вася. — Проснешься — а там ужин. А после ужина можно будет в Майн через сеть поиграть, если захочешь. На той карте, где я зоопарк наш строил, будем с тобой… Говорил Вася долго, неторопливо, но и без остановок. К таким бессмысленным монологам он почти привык — говорить можно было о чем угодно, лишь бы спокойно и самому. Сложнее всего было не задавать вопросов — Димка бы все равно не ответил, а нить бы уже сбилась, но и с этим он справлялся. О том, что Димка уснул, Вася узнал по футболке — ее уже не тянули, только слегка придерживали. Он тихо выбрался из комнаты, пробрался мимо зала, даже не глядя на приоткрытую дверь, повернул в кухню — и выдохнул. Курица так и лежала около раковины, и Вася с необъяснимым спокойствием взял ее, достал из пакета, переложил в тарелку, чтобы обмазать Димкиным любимым маслом. — Уснул? — раздалось за спиной. Вася кивнул, не оборачиваясь, и добавил: — Мог бы и сам сходить. Папа не ответил. — За что хоть? — спросил Вася. — Не важно. Уже забыли. — Димка не забыл. — Забудет. Вася неопределенно мотнул головой. Толку доказывать, если все равно не услышит? Димка так и будет бояться и трястись, папа так и будет пороть и делать вид, что на этом все кончено. А ему самому что остается? — Включи духовку, — попросил он. — Пусть греется пока. Папа кивнул, а потом добавил: — Бери большой противень, заодно картошку запечем. Он любит.